«Я попытался покончить с собой и перестал бояться своего преследователя»
Во время войны Анатоль устроил подпольную типографию, но когда-то он был боязливым подростком — пока не пережил сталкинг
Родители сказали, что это мерзость
Я родился в маленьком городе Вятские Поляны в Кировской области. Папа — военизированный пожарный, мама — учительница русского языка. У меня есть старшая сестра и младшая сестра. Плюс с нами жила бабушка, папина мама — единственная в семье, с кем мне удалось построить теплые отношения.
Воспитывали меня довольно консервативно. К пяти годам из неуправляемого ребенка меня переломали в очень послушного. Пока я жил с родителями, был ботаном-ботаном классическим, никогда особо не гулял, матом не ругался, не пил и не курил, закончил художественную школу. Учился только на «отлично», закончил с золотой медалью.
Меня очень сильно били за четверки.
Я ненавижу период школы — это было самое ужасное время в моей жизни, кроме одного эпизода, о котором я расскажу. Всегда говорю: если школа будет гореть — я первый, кто подольет бензин.
А еще меня в детстве буллили. Из-за того, что я дружил только с девочками, меня сначала называли «бабником», а потом — «голубым». Я не мог постоять за себя ни морально, ни физически. Я мечтал поскорее закончить школу и уехать из родительского дома.
10-11 класс я закончил по химико-биологическому профилю. После школы я мог поступить без экзаменов на биофак в Кирове, но родители отправили поступать в Казань на строителя. Папа лично меня возил, чтобы контролировать, какие вступительные экзамены я сдаю. А я не сдавал. Я ничего не писал, садился перед преподавателем и улыбался. Только русский язык сдал, потому что там не оценка была, а зачет / не зачет. Естественно, я никуда не поступил. Папа как-то договорился и пристроил меня в местный ПТУ на программиста, тоже без экзаменов.
На школьном выпускном я впервые попробовал алкоголь и сигареты. В то время, когда многие уже бросали, я только начал пить и курить и нашел себе соответствующую компанию.
В детстве я увидел по телевизору фильм «Гений» с Александром Абдуловым — вообще не шедевр ни разу — и там одного из героев шантажировали видеозаписью со скрытых камер, как он развлекается с мальчиками. Помню реакцию родителей и бабушки: их прям перекашивало, они говорили, что это мерзость. Поэтому, когда в школе одноклассники обсуждали, какие девочки им нравятся, я придумал себе влюбленность в девочку. И в ПТУ, и первое время в университете я пытался строить отношения с девушками.
Приезжай, потренируюсь
Мой первый опыт был в 2002 году: мы со старшей сестрой, ее мужем и подругой поехали автостопом в Москву на фестиваль «Нашествие». По дороге туда мы с подругой застряли в Нижнем Новгороде: до города доехал, а дальше никто не подбирал. Через несколько часов появился мужик на серебристой «девятке», согласился довезти нас до определенного поворота. Всю дорогу я сидел на заднем сидении, а подруга с водителем болтали. На прощание он оставил свой номер на случай, если мы застрянем на трассе по пути обратно, а мне дал листочек с электронной почтой: попросил, если не созвонимся, написать, как доедем.
Я про него забыл, а зимой нашел этот листок с электронной почтой. У меня только появился интернет и я ему написал. Мы стали переписываться, и он как-то между строк дал понять, что не прочь со мной провести время. Писал в духе «Я врач, сейчас учусь на массажиста, приезжай в гости, я на тебе потренируюсь».
Подруга про него не забыла, он ей очень понравился. И следующим летом она предложила поехать к нему в гости. Мы созвонились, он подтвердил, мы доехали автостопом и остановились у него. Она явно рассчитывала на что-то между ними, но получилось между нами. Мне было девятнадцать. Мы продолжали переписываться, еще несколько раз я к нему приезжал.
Подруге я уже потом рассказал, она очень расстроилась. Но она вообще религиозная дама и никак принять не могла такое явление как гомосексуальность.
Знакомство с математиком
Я в ПТУ был старше своих однокурсников примерно на два года и выделялся. Сдружился с одной преподавательницей: она только пришла из университета, у нас была небольшая разница в возрасте. И она познакомила меня с преподавателем математики из Казанского химико-технологического университета, который приезжал читать лекции в ПТУ. Мы как-то втроем стали тусоваться и он сказал: «Поступай к нам!»
Казань — ближайший крупный город, плюс у меня там крестная жила и еще какая-то родня, на тот момент уже какие-то друзья там были. Я город знал плюс-минус, и вообще влюблен в него с детства, потому что там там трамвай был. Так что мне очень хотелось в Казань и я действительно пошел в этот химико-технологический. У них была смежная специальность, я с красным дипломом поступил без проблем. На собеседование пришел с жуткого похмелья, наверное, он признал своего — он был с очень бухающей кафедры.
То, чему я учился в техникуме, мне нравилось. А в институте уже нет, вообще шляпа, просто пять лет потраченного впустую времени. Но история с математиком не закончилась на том, что он дал плохой совет. Потому что это он — сталкер, который довел меня до попытки суицида.
Казалось, скрывать — нечестно
На первом курсе я продолжил попытки строить отношения с девочками. Но при этом я понимал, что меня все больше и больше тянет к мальчикам. Я пытался понять, каким образом можно найти себе подобных. Должны быть еще такие люди!
Я не помню, откуда я узнал про «Мамбу». В конце первого курса я ушел в отрыв. Я начал встречаться прямо со страшной силой, без остановки, каждый день с разными чуваками. Я ходил в клубы, встречался с кем-то после клубов — было весело. Вообще Казань была на тот момент квирным городом: было несколько клубов, про них все знали, никаких облав на клубы не было.
Про безопасность, например, я вообще не парился. Я ничего не знал. Потом я познакомился с одним парнем, у которого, кстати, сейчас живу в Берлине. Он врач-инфекционист, учился в Канаде и Штатах, защищал кандидатскую диссертацию по ВИЧ-инфекции. Он мне рассказывал про ВИЧ и другие заболевания, что надо пользоваться презервативом. Я до сих пор не понимаю, как мне удалось не подхватить ничего до встречи с ним.
Это было совершенно прекрасное время. Я даже не помню моментов, чтобы сталкивался с какой-то гомофобией. В моей группе этого не было, при том что все все понимали. На факультете не было, среди друзей тоже не было. Я открылся сестрам, ближайшим друзьям, потому что мне было некомфортно жить в шкафу. Казалось, если я скрываю, то я нечестен по меньшей мере.
«Я про тебя все знаю»
Так прошел мой первый курс и начался второй. И мы все это время продружили вот с этим преподавателем математики. Мы дружили, общались, виделись почти каждый день. Он вхож был мой дом, мои родители — очень гостеприимные люди, он со мной ездил на выходные, оставался у нас ночевать, он мог приезжать без меня к родителям.
В одном разговоре он первый сказал: «Ну ты же понимаешь, что мне мальчики нравятся?» Я сказал, что понимаю, и мне тоже. Мы посмеялись, что мы не во вкусе друг друга. Потом оказалось, что я был в его вкусе, другой причины я не вижу. На втором курсе осенью у него снесло крышу.
Он стал мне звонить почти каждый день. Он мне угрожал, он приходил ко мне домой. И он ничего не требовал, просто звонил, чтобы пообещать, что у меня все будет плохо. Я тогда устроился работать в университет, в лабораторию на другом факультете. Он знал всю ту кафедру и устроил мне настоящую травлю. Меня начали травить и на учебе преподаватели, потому что он ходил и подговаривал их. Начали пакостить моим друзьям.
На учебу я и до того не особо ходил, а тогда совсем перестал. На работе начались проблемы. Ко мне подходила зав кафедры и говорила: «Я про тебя все знаю». Это я сейчас понимаю: ну знаешь и знаешь. А в тот момент я еще до конца себя сам не принял. Поэтому это было что-то такое ужасное, что она знает.
Потом началось физическое насилие. У него были связи не только в академических кругах, но были связи еще в бандитских кругах. Несколько раз меня били. Мне в какой-то момент стало страшно выходить из подъезда, мне было страшно возвращаться домой.
В какой-то момент он рассказал все родителям в надежде, что они от меня откажутся. Он рассказал им и позвонил мне сообщить об этом. Я помню, как я зимой ехал домой в электричке, отопления нет, на улице минус тридцать, ноги отваливаются, как холодно. И темно. И страшно. На каждой станции я хотел выйти просто, в этом снегу остаться, замерзнуть и сдохнуть. Потому что я понимал, сейчас какой разговор будет дома.
Я приехал домой, родители говорят — пошли, поедим на кухне. Сели. И мама начала эмоционировать эту тему. Это, говорит, по молодости. Ты только попробовал. Тебе же не понравилось. Это ненормально. Этого не должно быть. Это пройдет, это разовая история. Ее немножко понесло.
Папа в какой-то момент ее остановил и сказал: «Сын, независимо от того, кто ты, мы с тобой. Никто не имеет права лезть к тебе в постель, поэтому тема закрыта. Мы тебя любим и всегда примем». Мама попыталась сказать что-то еще, но папа ее остановил. А он человек под погонами, я не представляю, каких ему усилий это стоило. Я не ожидал, что он так отреагирует, я рассчитывал на более жесткую реакцию.
«Чтобы я никому не достался»
Я вернулся в Казань, и этот товарищ, не добившись чего хотел, ужесточил давление. Он продолжал звонить мне почти каждый день с угрозами. Говорил, что меня порежут, меня изнасилуют. Один раз он меня сам бил. Я в тот момент не умел сопротивляться. То же самое, что в школе было — ни физически, ни морально не мог дать отпор.
Он рассказывал мне по телефону, что я ничтожество, что я пидор, что меня надо уничтожить. Что он сделает все, чтобы испортить мне жизнь, испортить жизнь моим друзьям, что он доберется до семьи, до сестер. Он мог звонить с разных номеров, мне приходили СМС с угрозами. На работе за спиной начали шушукаться, на кафедре со мной разговаривали как с какой-то грязью. Он сам мне рассказывал, что поговорил на кафедре, поговорил с коллегами. А я видел результат сразу. И не знал, как реагировать.
Я только одному человеку рассказывал, что происходит, и он меня не поддержал. Он испугался, что булинг коснется каким-то образом его, и просто перестал со мной общаться. После этого я никому не рассказывал. Я не видел смысла кому-то говорить и мне было страшно.
Он говорил, что его задача — довести меня до самоубийства, чтобы я никому не достался. И ему это удалось. Весной 2006 года у меня была попытка суицида. Как можно понять, попытка неудачная — к счастью.
До этого прошло ровно девять месяцев. Я очень много курил и пил. Я полностью замкнулся в себе. Абсолютно отторг от себя всех друзей, практически не общался ни с кем. Я на тот момент жил с сестрой и ее мужем. Они ждали свою ипотечную сделку, у них были какие-то свои проблемы, им было не до меня. Я просто приходил, закрывался в своей комнате и все. На вопросы я всегда отвечал: все хорошо, все нормально.
Почему я раньше не пришел?
Не могу сказать, как это до этого дошло. Такие вещи как будто взрываются в какой-то момент. Я больше не мог. Мне было настолько тяжело, что я не жил к тому моменту, я существовал. Я понимал, что смысла в таком существовании нет. Если я так живу, смысл продолжать? Лучше умереть. Я наглотался таблеток.
В то время можно было достать что угодно. Просто приходишь в аптеку, делаешь умное лицо и говоришь: мне «Димедрол», мне то, се, пятое, десятое, антидепрессанты, снотворное — и тебе все это дают.
На самом деле это крайне неприятно, это очень больно. Становится страшно плохо. Начинаешь блевать какой-то непонятной пеной. Больно в желудке, больно в теле. Это не то, что напился таблеток разных, заснул и не проснулся. Вообще нет. Оно совершенно по-другому работает. И в какой-то момент непонятно, дойдет до финала или закончится кучей проблем и инвалидностью.
Но меня заметила сестра, потому что раньше обычного вернулась с работы. Она всегда заглядывала поздороваться, спросить, как дела. Увидела меня, вызвала скорую. Обошлось промыванием, какими-то уколами.
Сестра меня поддерживала. Она спросила, чего я раньше не пришел. Но мне было страшно. Причем в большей степени даже не за себя, а за нее, почему-то я был уверен, что все, к кому я мог прийти с этой проблемой, так или иначе пострадают. Непонятно, как это в моей голове складывалось, но я поэтому с друзьями перестал общаться, изолировался, чтобы не подставлять под удар.
«Мы немножко повздорили»
После этого меня отпустило, у меня отвалился страх полностью. И человек потерял надо мной власть. Когда он в очередной раз мне позвонил, я сказал, что он добился, чего хотел, я попробовал. Сказал: можешь делать со мной все, можешь меня бить, убивать, если хочешь, мне пофигу. И я стал ему как объект неинтересен.
После этого все сошло, все сошло на нет. Физические нападения закончились. Я уж не знаю, разговаривал он с преподавателями и коллегами, не разговаривал, но в итоге и на работе, и на учебе как-то все стабилизировалось. Никому уже было не интересно, никому дела до меня не было. Потом я узнал, что он нашел другой объект, но к сожалению, я был с ним не знаком, иначе я мог бы, наверное, что-то предпринять.
Самое смешное, что когда я уже в Москве жил после института, этот придурок меня нашел и уговорил встретиться. Мы с ним один раз встретились и он спросил меня: «Почему мы перестали общаться, что произошло?» Я говорю — ты правда не помнишь? Он ответил: «Ну, мы немножко повздорили». Я тогда уже другой человек был, я высказал ему все, что думал, и сказал, чтобы никогда не смел больше ко мне приходить, писать.
Это второй человек на свете, кому я желаю смерти — сразу после Путина. Я хочу, чтобы он сдох. Я хочу, чтобы он подыхал долго и мучительно, и когда это случится, я буду очень радоваться. Сколько вечеров я провел в мечтах, что его убью! Я представлял, как зарежу, как молотком грохну, как я добуду где-то пистолет и пристрелю его, отравлю, не знаю, что еще с ним сделаю. Я думал о том, что мне не страшно будет сесть. Я бы уже вышел, к слову, если бы тогда сел.
В 2014 году, когда произошел Крым, мои политические взгляды очень сильно ушли в оппозиционную сторону, я понял, что мы на пороге прям лютого пиздеца. Я стал интересоваться какими-то социальными явлениями, о которых раньше не задумывался, как, например, бытовое насилие. Для меня этой темы раньше не существовало, а в какой-то момент начала появляться, я стал слушать какие-то ролики, какие-то интервью про это, что, оказывается, есть такая проблема. И оказалось, что жертва никогда не виновата, это насильник виноват. Нужно было время и нужно было столкнуться с этой историей, услышать экспертов, разобраться в теме. И плюс психотерапия.
У меня до сих пор есть отголоски. У меня все равно где-то сзади эта мысль возникает: может быть, я слабак? Может быть, я трус? Я себя винил в какой-то мере, что ничего не сделал, а надо было дать отпор. Я не чувствовал себя виноватым в том, что он делал по отношению ко мне. Я чувствовал себя виноватым в том, что я с этим ничего не сделал. Это ощущения еще есть, оно на сто процентов не уходит.
Лучший человек на свете
Я забил на учебу, кое-как защитил диплом на тройку. Поменял работу, ушел в частную компанию, которая занималась мероприятиями для детей, я ушел туда работать, плюс занялся командообразованием для взрослых.
В 2007 году я познакомился с парнем, с которым мы прожили почти девять лет вместе. Это мой самый долгосрочный партнер, мы были семьей, и сейчас это самый близкий мой друг. Это лучший человек на свете.
Мы познакомились на Мамбе. Мы списались. Я помню фотку. Посмотрел на фотку, думал: «Господи, какой страшный!» И я ему сразу говорю: давай вечером встретимся, ты ко мне приезжай. Вот такой адрес. Сейчас даже в Берлине я не пойду встречаться сразу же в своей квартире. Я адрес не дам. Это базовая безопасность. А тогда нет — приезжай сразу ко мне. Он приехал, говорит, что припарковался. Я ему: «А, у тебя машина? Поехали за табаком для кальяна, у нас табак для кальяна закончится». И фактически с того момента он от нас и не уезжал. Я достаточно быстро понял, что я влюбился. Прошло, я думаю, пару недель.
Нам было супер-хорошо вместе. В какой-то момент мы дошли до того, что могли не разговаривать, в том плане, что не надо разговаривать. Ты как будто мысленно разговариваешь. Или раскрываешь рот, начинаешь говорить, и он говорит то же самое, она и та же мысль одновременно приходит. Это очень крутой опыт.
Мы начали с ним путешествовать, начали выезжать за границу. В 2010 году мы поехали первый раз в Прагу, мой любимый город. Потом Мадрид, Париж, еще что-то. Мы жили бедненько, но как-то деньги на путешествие могли выделить. И как-то она жизнь сложилась достаточно ровно. Мы работали, учились, путешествовали по России, встречались с друзьями, у нас была компания, как-то вот шло своим чередом. В 2012 году мы переехали в Москву, возможностей стало больше. Постоянно куда-то катались по России.
А в 2015 году мы расстались, потому что я разлюбил. Это не произошло в один момент, это длилось где-то полгода точно, но я с этим ничего не делал, к сожалению. Мы оба не умели разговаривать о чувствах и о проблемах. В результате это привело к тому, что я окончательно понял, что больше не люблю этого человека, не могу ложиться в одну постель с ним. Мы поговорили. Это была огромная боль, которую я причинил, мне кажется, я никому больнее не делал. Потому что с его стороны чувства не остывали.
Года через два где-то мы стали пересекаться в компаниях разных и в итоге наладили дружеские отношения. Сейчас это самый близкий мой человек, он в Америке живет, у него прекрасный муж, с ним мы тоже в хороших отношениях.
Снова абьюз
Я встретил другого через какое-то время и тоже достаточно быстро влюбился. Это были очень токсичные и очень нездоровые абьюзивные отношения, которые продлились достаточно долго, шесть лет. Это то же самое, что в истории и с травлей — ты понимаешь, что это неправильно, но ты выйти из них не можешь. Такой парадокс.
Физически он меня не трогал, там было эмоциональное насилие, непонятные обвинения периодически. Один раз этот человек меня обвинил в том, что я пытаюсь его ограбить вдруг, потому что он видел меня на улице общающимся с бывшим, и когда мы после этого встретились, он устроил истерику и сказал, что мы с Александром задумываем пробраться в его дом и его ограбить.
Самое интересное, что вот такие звоночки мне вообще абсолютно были фиолетовы. Я пытался оправдаться, говорить: «Нет, ты что, ничего подобного». Периодически он повышал на меня голос. Постоянное недоверие во всех отношениях.
Мы не жили вместе, он жил в другой стране, на две страны и постоянно мотался туда-сюда. И я к нему мотался на выходные. Там еще бэкграунд был в виде бывшей жены и ребенка, которым он никак не мог сделать каминг-аут. Мне тупо надоело жить в тени с непонятными перспективами и в 2021 году я посылал его к чертовой матери.
Война и эмиграция
У меня было еще два сильных эпизода депрессии в жизни. Первый начался 24 февраля 2022 года, второй — 16 февраля 2024 года. Было очень плохо.
В день вторжения у меня было все как обычно. Я проснулся, сходил в душ, попрощался с кошкой, вышел на работу, открыл телефон — и дальше весь день как в тумане. Я был руководителем отдела и у меня две сотрудницы ревели, они прям ревели, я отпустил их домой. И я был очень близок к этому состоянию. Самое главное — я не мог поверить. Как это могло произойти вообще?
Я понимал, что что-то надо делать. Митинги достаточно быстро прижали, вообще любую активность. А я купил домой принтер и начал печатать листовки антивоенные. Раскладывал их по ящикам, расклеивал по столбам, в электричках, раскладывал на сиденье в трамвае, в автобусах. В какой-то момент я понял, что листовки очень быстро сдирают, и перешел на стикерную бумагу — она намертво приклеивается, накупил тонну этой бумаги. Куда бы я ни поехал, я всегда с собой брал листовки, расклеивал их до последнего.
В сентябре у меня был запланированный отпуск в Берлине, я улетел 24 сентября, через два дня после начала мобилизации, и просто не вернулся. Сейчас я живу как нелегал и пытаюсь легализоваться через суд. Здесь я стал волонтерить гораздо больше, первого марта на большом марше оппозиции я был волонтером и меня даже обняла Юлия Навальная. Стал волонтерить в Quarteera e.V. b Berliner Aids-Hilfe e.V.
Я до сих пор хочу вернуться, потому что это моя страна. Я отдаю себе отчет и я головой понимаю, что я не вернусь в обозримом будущем, что это нереально вернуться. Но это, блять, моя страна. С какой стати вообще, почему я должен убегать и жить по сраному дульдунгу в стране, в которой я не хочу жить, из-за каких-то упырей? Но упыри победили.
Quarteera e. V. — это сообщество ЛГБТК+ людей, живущих в Германии. Наша задача — противодействовать множественной дискриминации квир-людей с миграционным опытом. Для этого мы формируем сообщество, развиваем гражданское общество, поддерживаем искусство и занимаемся политическим просвещением.
Наш сайт:
www.quarteera.de/