«Хотелось бы дожить хотя бы до 30»: История 17-летнего гея из Санкт-Петербурга

Каково это, быть квир-подростком и выступать против войны в современной России? Ты не чувствуешь себя в безопасности ни в соцсетях, ни на улице. Никогда не знаешь, откуда «прилетит» — от рандомных гомофобов или от государства, за «фейки о войне» или «ЛГБТ-экстремизм». И не забудем о риске самому оказаться на фронте, как только тебе стукнет 18 лет. Мы поговорили с 17-летним геем из Санкт-Петербурга о том, каково ему жить с его ориентацией и антивоенной позицией в путинской России в 2026-м, а также о любви и о футболе.

Про жизнь в Петербурге

Петербург очень изменился за последние годы. Я каждый день, когда еду в метро, вижу либо людей в военной форме, либо с Z-символикой. Это какой-то кошмар. Очень много людей, которые то ли сошли с ума, либо всегда такими были. Особенно страшно, что все это культивируется среди подростков. Весь наш колледж увешан этими буквами Z, это просто невозможно каждый день видеть. Тебя могут выдернуть с занятий и заставить идти «провожать наших мальчиков на СВО».

В Украине каждый день убивают детей, в России людей пытают, а благополучным представителям среднего класса в Москве и Петербурге как будто все равно. Такое чувство, что я окружен абсолютно циничными и безразличными людьми. Только какое-то хихиканье постоянно. Сука, этот смех уже невозможно слушать.

Я на днях решил пересмотреть фотографии с Чемпионата Европы 2021 года, матчи которого в том числе проходили в Петербурге. Помню, у нас была специальный фан-зона, где собирались болельщики из разных стран и смотрели игры своих команд. Я тоже там был, но я тогда был еще маленьким. И вот я пересматривал фотографии из этой фан-зоны — и там люди с украинскими флагами, с желто-голубыми сердечками на лицах. Всего за полгода до вторжения России в Украину! Меня накрыло от этих фотографий до слез — я все думал, а что сейчас с этими людьми? Они вообще живы или уже погибли? Это невозможно принять.

Про поддержку близких

В семье про мою ориентацию в курсе мама и сестры, но поддержки от них не много. Сестра может иногда поинтересоваться, что я думаю про какого-нибудь красавчика. На этом и все. В других разговорах тема моей гомосексуальности не поднимается.

Отец не знает про меня — мне кажется, он к этому еще немножко не готов. Не то чтобы он какие-то гомофобные вещи говорил — нет, он не какой-нибудь ебанутый. Когда я два года назад сделал каминг-аут маме, она спросила, не хочу ли я, чтобы она осторожно рассказала и бате. Но по-моему, ему еще рано знать. Зачем зря его травмировать? Тем более я живу с ними.

У меня есть одна подруга — мы с ней гуляем где-то раз в год и обсуждаем, что у нас в жизни происходит. Она сама — лесбиянка, или, может, би. Иногда мне удается познакомиться и пообщаться в соцсетях с другими ребятами-геями. Собственно, все. Да мне кажется, мне не так уж и нужна сейчас поддержка. Я сам себя полностью принял, это для меня главное.

Про любовь

Три года назад я играл в футбольной команде. Понятно, что это очень гомофобная среда, но какое-то время все было в порядке. Я просто очень люблю футбол, это моя страсть.

Как-то я безумно влюбился в мальчика из нашей команды. Я помню, как на моей самой первой тренировке надо было делать какое-то упражнение в паре, и он предложил мне: «Давай вместе». У меня даже сейчас перехватывает дыхание, когда я об этом вспоминаю.

Однажды я позвал его к себе домой — у меня была приставка Playstation, и на ней была футбольная игра. Он приехал, я встретил его у моей станции метро, мы посидели, поиграли в «ФИФУ», шутили, смеялись, подкалывали друг друга, потом зашла моя мама, попыталась нас покормить, потом я проводил его до метро… в общем, это был ужасно милый вечер.

Я очень боялся ему признаться в своих чувствах, но все-таки переборол свой страх и написал ему большое письмо. Там я рассказал, что чувствую к нему, и что понимаю, что он — вполне возможно, не гей, и что надеюсь, что мы все равно могли бы общаться, и что я прочитал, что это — никакая не болезнь.

Он ответил: «Я, конечно, не гей, но я тебя принимаю и все такое». Пообещал никому не рассказывать. То есть абсолютно нормальная реакция. Я даже удивился.

Через месяц команда поехала на сборы — без меня, у меня не было денег на поездку. И там он рассказал другим ребятам из команды. Ну и потом они все вместе решили надо мной подшутить. А я тогда еще очень верил людям.

Он написал мне, что там, на сборах, понял, что ему нравятся парни, а не девочки, — и предложил встречаться. Я был на седьмом небе от счастья. Я навсегда запомню этот день — это был день рождения моего папы. Я, конечно, ответил, что я с радостью. Написал, каким невероятным и замечательным я его считаю. А потом я понял, что это — розыгрыш. Он скинул мне видео, где они всей командой ржут надо мной. Ну и естественно, я больше не вернулся тренироваться с ними.

Потом была другая команда. А потом я просто ушел из футбола. Я просто не мог.

Но все равно до сих пор обидно — ведь его первая реакция была совершенно нормальной. А потом он стал писать, что вот, «ты хотел из меня гея сделать». Потом мне еще пришлось менять школу.

Когда я немного отошел от той истории с командой, то влюбился в мальчика из школы. Я тогда нарисовал его и подарил ему этот рисунок, вместе с письмом. И сначала тоже все было нормально, а потом он рассказал практически всему классу, и я стал изгоем.

У меня началась депрессия, панические атаки, я каждый день плакал и сбегал с уроков. Я не мог понять: как так? Я же просто хотел подарить кому-то свою любовь, а в ответ получал абсолютно бесчеловечное отношение.

Я бы хотел, чтобы когда-нибудь у меня будут отношения с кем-то, кто разделяет мои взгляды, и с кем мы были бы готовы быть вместе, несмотря ни на что. Но вообще я мало думаю сейчас о том, чтобы найти любовь, отношения. На первом месте — выживание. Это раньше я все пытался что-то найти, но эта страна приучает тебя к тому, что чудес не бывает.

Про взросление

Я еще был слишком мягким тогда. С тех пор я, думаю, возмужал. Я ежедневно сталкивался с давлением, с позором, и более-менее научился «отбиваться» от него. Меня задерживали с антивоенными плакатами. Прямо пиздеца не было, но думаю, это из-за того, что мне было еще мало лет. Мне в отделении так и сказали: «Было бы тебе 18, мы бы тебя убили».

Да, те истории с моими неудачными признаниями в любви, конечно, меня травмировали, но это не было самым страшным. Я помню день, когда я проснулся и прочитал сообщение от незнакомого человека — что-то в духе «Ты — п*д*рас». Я не придал этому особого значения. А потом на меня повалился миллиард подобных сообщений от разных людей. «Мы тебя найдем, мы тебя убьем», все такое. Оказалось, что ссылку на мой аккаунт выложили в каком-то гомофобном паблике на десятки тысяч человек. Вот это было очень страшно.

«Прорвемся»

Я рад, что я хотя бы остался верен себе и остался собой. Я хожу в розовой футболке, несмотря на то, что для кого-то уже одно это — повод для насмешек. Я становлюсь жестче, сильнее — и физически, и морально. Мне кажется, внутри меня есть этот боец, который после каждого падения опять встает с мыслью: «Прорвемся, похер!»

Сейчас я уже не могу больше лежать и плакать. Вместо этого настрой: «Х** вам, убивайте, мне уже все равно». Тупо каждый день живешь, как последний. Тебя в любой момент могут посадить, убить — какое-нибудь быдло на улице или кто-нибудь вернувшийся с войны с ПТСР. Просто ну не понравится им, что ты идешь в розовой футболке.

Мне недавно снился сон про то, как меня все хотели убить: я там просто шел по улице, и меня то с одной стороны, то с другой пытались «закидать».

Я стараюсь не слишком концентрироваться на этих мыслях. Я понимаю, что жизнь все равно не вечная. Но все-таки хотелось бы пожить подольше. Хотя бы до тридцати лет.

Про переезд

Конечно, я много думаю о том, как бы уехать. Смотрю в соцсетях на фотографии своих сверстников, которые ездят в разные страны, в то время как мы с семьей не можем такого себе позволить. Сейчас я устроился работать, чтобы хоть что-то заработать. Я мечтаю выйти из квартиры и оказаться на улице в другой стране — в Испании, Франции, где угодно. Я понимаю, что гомофобию можно встретить везде, но мне кажется, не в таких количествах, как здесь.

Недавно я слушал выступление Татьяны Лазаревой в Европарламенте, где она говорила о том, как важно поддерживать подростков-эмигрантов, которых вывезли родители из России. И я в этот момент почувствовал несправедливость: а как насчет нас? Есть огромное количество ребят, которые все понимают про эту войну, но вынуждены оставаться в России. Почему о них никто не говорит?