«Надо в себе искать силу. Я больше не знаю, где искать»
Сооснователь проекта «Вывожук» и открытый гей Дима Старовер о своей жизни, творчестве и активизме
В декабре 2025 года спасающий людей из-под российских репрессий проект «Вывожук» объявил о прекращении прямой помощи. С 2022 года «Вывожук» провел 207 успешных эвакуаций людей, которые иначе стали бы политзеками. По совпадению, живущий сейчас во Франции сооснователь «Вывожука» Дима Старовер — открытый гей. Мы записали его историю.
В феврале 2022 года у нас была премьера спектакля, показы были назначены на 22, 23 и 24 февраля. 23 февраля Путин признал ДНР и ЛНР, мы мощно охуели и после показа пошли в бар. А наутро проснулись с тем, что случилось полномасштабное вторжение.
У нас было запланировано два показа, но второй мы отменили и сразу после первого поехали на Пушкинскую на митинг. Когда мы приехали, там просто «космонавты» с двух сторон стояли и ты просто шел по этому коридору между ними, в целом бесполезно было что-то делать. Кто пытался что-то выкрикивать, тех сразу паковали.
Это был первый митинг, когда я никому не попал в руки, что удивительно, потому что меня обычно сразу берут. Но здесь нет, и даже потом, когда мы неделю ходили маленькими группками протестовать — там пришлось побегать, но меня не задержали.
Где-то неделю мы отходили на протесты, побегали от ментов. В Москве было очень мало людей, а еще всех паковали сразу на 15 суток. Я подумал, что если меня сейчас запакуют на 15 суток, то ничего хорошего я в это время не сделаю. А хочется какой-то вклад внести и быть полезным вообще. Я решил, что такой формат протеста мне совсем уже не подходит и нужно уехать куда-то в другое место и уже оттуда планировать, что делать дальше.
OnlyFans в Кирове
Я родился в Кирове и прожил там до 18 лет. В Кирове я ни с кем не знакомился абсолютно, я был примерным мальчиком, выступал как пианист и всегда был немножко при параде, супер-стрейт-вайб.
Вокруг не было никакой квир-репрезентации, выжженное поле. Если она где-то и появлялась, то это было что-то осуждаемое. Было понятно, что выйти за эти рамки — значит поставить себя в ситуацию, где ты будешь отбросом и ничего у тебя не будет: ни друзей, ни семьи. Это в 13–14 лет меня жутко напугало.
Когда я учился в колледже, со второго-третьего курса начал много ездить на всякие фестивали, лаборатории, куда-то выезжать, и вот там начинался разъеб. Я брал там все, что не мог взять в Кирове.
В 18 лет я завел Онлифанс, никто в Кирове не знал об этом. Это был мой такой небольшой художественный проект, мне было интересно первый год это делать. Я так заработал на свою первую заграничную поездку, которую сам оплатил: на деньги с Онлика поехал в Грузию и Армению под Новый год 2022-го.
В Москве я чувствовал себя намного свободнее: все мои друзья знали, что я гей, это стало моей политической позицией, я когда знакомился с людьми, сразу говорил, что я гей.
Частью ЛГБТ-сообщества я себя не чувствовал: мне не хватило времени. Еще бы какой-то годик, и я бы туда пошел, в ЛГБТ-организации, которые были в России. Но мне было 20 лет, когда я уехал, этого годика не было.
Перестать себя ненавидеть за ориентацию — это был долгий процесс, он, наверное, закончился только когда я переехал в Европу.
Протесты и театр
Политикой я заинтересовался классе в девятом, когда Навальный пришел на YouTube и поехал по регионам. Мое окружение шестнадцатилетних, семнадцатилетних подростков стало об этом говорить, даже в Кирове. Я взахлеб смотрел видео с протестов, безумно жалел, что не могу быть там. Только в восемнадцать, уже в Москве, я в первый раз пошел на протест.
Я занялся независимым театром с моей колежанкой и хорошей подругой Элиной Куликовой: я там работал в основном как саунд-художник, Элина — как режиссерка. И дальше мы уже под каждый отдельный проект кого-то собирали.
Мы делали постановки на квир-тексты. Например, у нас был спектакль по дневникам Дерека Джармена. Это авангардный кинорежиссер, у которого обнаружили ВИЧ и который переехал в маленький загородный домик писать о том, как он умирает от СПИДа.
Денег было немного. Я продолжаю заниматься театром и сейчас один мой выход на сцену стоит столько, сколько в Москве вся работа над полноценным спектаклем или перфомансом. Но мне было 18 лет, я не думал абсолютно о финансовой составляющей.
Эмиграция
В январе 2022-го я купил дешевый билет на 1 марта в Алматы к подруге, и когда я понял, что нужно уезжать, полетел по нему в Казахстан. Не было никакого плана и даже размышлений о планах. У меня были какие-то накопленные деньги, около двух тысяч евро, и я на них жил полгода предельно экономно.
Я начал автостопить по Центральной Азии. Договаривался с какими-то друзьями о вписке, ловил тачку и ехал до следующего города со своим рюкзачком и маленькой сумкой, потому что больше я ничего с собой не взял.
Параллельно с этим я сразу же вышел волонтерить в Helping to Leave, где помогал украинцам, и в Artists at Risk, которая помогает по всему миру художникам и художницам, которых прессует государство. Это был формат помощи разобраться с документами и найти резиденцию, принимающую сторону в Европе из арт-институций, стипендию на первое время. Это были люди, которым надо уезжать, но это не было вопросом дней, часов, минут до того, как тебя заберут и посадят в тюрьму.
Гуманитарные проекты, в которых я работал, не были формой протеста, а мне хотелось протеста, мне хотелось как-то громко заявить, что я не согласен, что я против войны и репрессий, но я не понимал, как. А потом в мае 2022 года Мария Алехина сбежала из-под домашнего ареста, надев костюм курьера Delivery Club. И я просек, что нужно делать, как значимо этой структуре сопротивляться.
Я связался с Машей, мне помогли контактами, связывался с ребятами, которые бежали в 2021 году после признания ФБК экстремистами, связывался с людьми, которые сбегали из-под уголовного преследования после начала полномасштабного вторжения. Я просто всех интервьюировал, расспрашивал: как вы это сделали, кто помогал, какие есть лайфхаки, какие контакты, какие угрозы?
Это было время, когда все люди находились в аффекте. Вот как передо мной не вставал вопрос, смогу ли я полтора года по впискам жить по всему миру, потому что казалось, что это абсолютно окей, точно так же не вставал вопрос у многих людей, к которым я приходил и честно говорил, что хочу помогать людям, которым нужна эвакуация.
Это сейчас, когда мы общаемся с коллегами, мы понимаем, что это информация чувствительная, и круто бы ее не выносить за какой-то очень ограниченный круг людей, а тогда такого не было.
Так к лету 2022-го у меня уже была достаточная база, достаточное количество информации, чтобы уже не только теоретически собирать эту информацию, но и пробовать ее на практике.
Вывожук
Будущая команда «Вывожука» это были люди, которые помогали, старались работать с эвакуацией, но по-отдельности. Мы просто все познакомились, попереписывались, решили, что на самом деле было бы круто заниматься не по отдельности этим, а имея структуру, которая целенаправленно занималась этим видом помощи.
Как раз тогда пошел первый всплеск дел по дискредитации армии и по «фейкам», по статьям, которые только-только появились, было понятно, что по-одному мы вряд ли сможем помочь такому количеству людей. Мы объединились очень быстро на этой почве.
Сначала я сам мониторил дела по карточкам в суде. Искал контакты, связывался и предлагал помощь. Потом, когда мы стали публично о себе заявлять, люди сами стали приходить, это просто было как снежный ком.
Большая часть людей, которых преследуют с 2022 года, не были связаны ни с какими активистскими, журналистскими, правозащитными тусовками. Стратегия государства сильно поменялась. Если до 2022 года более точечно и избирательно преследовали гражданское общество активное, то после появилась более масштабная цель: просто запугать, чтобы никто нигде ничего не говорил. Чтобы запугать, нужно, чтобы все понимали, что за ними могут прийти, и чтобы реально приходили;
Большая часть дел, с которыми я работал, это были люди из регионов 30–35 лет, у многих из них есть дети, какая-то семья, как минимум муж, жена, работали на обычной работе — учитель, электрик, небольшой бизнес, которые находились в другом информационном поле. Все знают, что выходить на протест нельзя, за это сажают, но не все знают, что сажают за посты в интернете, и мы не можем донести эту информацию до всех.
Закрытие проекта
Несомненно, закрытие сервисов «Вывожука» во многом связано с тем, что в целом в области правозащиты денег стало меньше и никакой нет надежды, что их у кого-то станет больше. С другой стороны, международная политика изменилась: сокращаются гуманитарные программы, Германия закрыла программу с визами, другие программы снижают количество заявок, которое они обрабатывают. Вопрос миграции все более остро стоит в Евросоюзе, а идеи «помириться» с Россией озвучиваются все более громко.
И в это же время Россия закрывается, там почти нет связи, в регионах может месяцами не быть интернета, доступа к приложениям и многим сервисам, которые нужны для эффективной координации.
Это комплексная ситуация, в которой работать стало намного тяжелее.
В конце концов, человеческие ресурсы тоже исчерпаемые, и это нормально. Мне кажется лично, что я свои знания, навыки и ресурсы в помощи преследуемым людям в России исчерпал, мне пока что нечего больше предложить. Предлагать что-то будет нужно и очень скоро. Но я бы хотел делать это уже из другой позиции, когда я буду интегрирован в страну, в которой живу, когда у меня будут контакты.
Я воспринимаю это не как что-то негативное, а как передачу эстафеты. Я надеюсь, что как меня вдохновляли какие-то люди, которые протестовали с 2018-го, так и я кого-то своей работой вдохновил.
При этом я никуда не ушел. Контакты сохраняются и разные организации, разные люди приходят за консультациями, потому что мы все-таки аккумулировали большой опыт того, как можно бежать из страны. И понятно, что он очень многим сейчас нужен. Я продолжаю работать в гуманитарной организации, занимаюсь правозащитной деятельностью, но немного в другом направлении.
Будущее
Я не разделяю общий вайб некоторых коллег, которых я вижу супер-поникшими, немножко в депрессии, разочарованными, которых все и все бесят. Я вообще такого не ощущаю. Но да, мы в очень хуевой ситуации и она сейчас даже похуже будет, чем в 2022-м, когда было огромное количество внимания приковано и огромное количество денег вкладывалось и огромное количество надежд было. Сейчас этих надежд нет.
Неожиданно для себя я нашел свою устойчивость в рутинных делах, просто в бытовой рутине. У меня мощное расписание, все четко расписано, когда встаю, когда ужинаю, когда завтракаю, когда занимаюсь французским. Я преподаю фортепиано по вечерам, это тоже супер поддерживает, я обожаю преподавать. В общем, у меня настрой позитивный, несмотря на то, что происходит.
Мне кажется, нам реально, тем, кто еще этого не сделал, я про себя сейчас говорю, стоит встроиться в институты тех стран, в которых мы находимся, потому что так у нас будет намного больше сил и ресурсов делать что-то дальше, продолжать адвокацию, продолжать гуманитарную деятельность.
Надо в себе искать силу. Я больше не знаю, где искать. Во вне у меня уже не получается силу искать, если честно, во вне меня тоже мало что радует, особенно в российской повестке.
Мы воссоединились с Элиной Куликовой и в этом году у нас большое европейское турне со спектаклями. Мы за эти три года сделали три спектакля, тоже про войну, эмиграцию, политические репрессии, правозащитную работу. Это трилогия о войне.
Когда мы оба переехали, она пошла дальше заниматься театром, поступила в магистратуру в Швейцарии. А я ей сказал, что больше никогда театром заниматься не буду и вообще мне все это нахуй не надо. Но она прекрасный друг и хороший человек, раз в год она продолжала звать меня делать новый спектакль.
Это три отдельных спектакля, но в театральных программах их вместе называют «концерт-манифест». Первая постановка состоит из классических романсов разных веков, вторая — из фольклорной музыки, а третья из российской поп-музыки нулевых. И каждый из них рассматривает разные аспекты того, что с нами происходит в эмиграции и войны.
Я не верю в Прекрасную Россию будущего, но какая-то Россия будет, дай бог более-менее адекватная. Сносная Россия будущего — мне так больше нравится. Но на свое возвращение я не рассчитываю. Я понимаю, что у меня есть идеи, какие-то проекты, которые я бы хотел в России реализовать, лет через пятнадцать-двадцать. А переезжать на постоянку — нет, я бы уже не переехал. Просто потому что ресурсы, которые ты затрачиваешь в новой стране, чтобы снова начать хоть как-то жить, они настолько огромные, что вложив их один раз, я не понимаю, зачем я должен возвращаться в другое общество.
Еще одна причина — я гей, и вот сейчас я впервые за много времени об этом вспомнил. Но в своей обычной жизни я про гейство не разговариваю ни с кем уже очень давно, потому что здесь какое-то количество поколений уже выросло на том, что все окей, и к этому привыкаешь. Это сильно освобождает. И отказываться от этого я бы не стал. Я думаю, понадобится много времени, чтобы даже Сносная Россия будущего победила гомофобию или хотя бы вышла на довоенный московский уровень.
