“Моя музыка вся о любви. Остальные вещи бессмысленные”
Певица Христин рассказала журналисту Карену Шаиняну про свои новые релизы во время войны, Францию и выживание
– Во-первых, поздравляю с релизом!
– Да, я пока без лейбла, поэтому приходится самой делать промо.
– Ты говоришь «самой» и я хочу уточнить твои местоимения, потому что во время нашего прошлого интервью четыре года назад мы использовали гендерно-нейтральное «они»?
– А, любые. Я уже в постквире, «мне уже этот мир абсолютно понятен».
– Что такое постквир?
– Был такой термин в 2019-м году, из мечты. Когда-нибудь мы будем жить в постквир-мире, когда все будет неважно, не придется пояснять ни за что: ни за ориентацию, ни за местоимение, ни за образ жизни. Но сейчас я пошутила, конечно.
– А на самом деле, в каком мире ты живешь?
– Ну, первый год эмиграции был пиздец, что я тогда думала, что я тогда чувствовала, просто разъеб. Меня спрашивали, типа, как Франция, как Париж. А я не знаю, что сказать. Умом понимаю и фотографии тоже говорят, что я здесь и здесь красиво, права человека соблюдаются, но чувствую другое. Тяжелое состояние и на фоне войны и постоянных переездов. Мы в прошлом году переехали шесть раз, только этим летом нашли квартиру по договору. Я живу с другом, он тоже гей, переехал во время мобилизации, так вдвоем и с кошкой туда-сюда мотались.
– Сколько у тебя вышло за эти три года песен?
– Знаешь, многие музыканты говорили, что во время войны тяжело писать, но у меня вышло в 2022 три сингла, в 2023-м один, в 2024-м два, и вот в январе новый.
– После переезда твои отношения с музыкой изменились?
– Конечно. У меня остается мечта собирать стадионы. Но это игра в долгую, а с эмиграцией все опять с нуля, опять from scratch. Но сейчас я, наконец, в спокойном состоянии и постепенно начинаю.
– Ты не жалеешь, что не уехала раньше?
– О, теперь я понимаю, что, господи, это надо было таким дураком быть, чтобы от России, будучи квир-музыкантом, что-то ожидать.
– А что было не так?
– Дистрибьюторы просто молчали. Меня брали там в шорт-листы фестивалей, а потом не приглашали, исчезали. Единственный раз, "Родной звук" запостил мою музыку и потом «Медуза» рассказала, но когда у нас вышел коллаб с Оксаной Васякиной на ее стихи, я его тоже запостила в предложку родного звука и там, конечно, было написано, что это поэма о лесбийском сексе. И через секунду его убрали, хотя обычно там несколько недель висит черновик.
Я жила в таком, как бы, газлайтинге, как в этом «Приглашении на казнь» Набокова. Типа, а когда? А когда казнь? Почему мне никто не говорит? В чем проблема? С музыкой что-то не так? Что? Это было вечное ощущение.
– Сейчас понятно, что это не музыка плохая была, а политическая обстановка. Но вот ты во Франции, твоя квирность – это скорее плюс для музыканта. Что сейчас мешает?
– Это нормально для музыкантов, когда ты отправляешь каждую неделю письма на десять лейблов, и никто не отвечает. Это нормально ждать, мы это постоянно обсуждаем в нашем андеграунд-комьюнити инди-музыкантов. Я общаюсь много с людьми из Ирана. Состоявшиеся, с большой аудиторией в Иране, а тут ты опять должен работать звукорежем или в сфере услуг. Проблема еще в том что здесь лейблы франкофонов любят. Я начинала писать на французском, но я выросла на британской и американской культуре, я хочу петь на английском.
Есть шутка, что если во Франции кто-то говорит, что он музыкант, его спрашивают, а чем ты зарабатываешь? А если в Лондоне ты говоришь, что ты музыкант, вопросов больше нет.
– Чем ты зарабатываешь на жизнь?
– В России я работала дизайнером режиссерских тритментов. Кино, реклама. Digital design. В эмиграции я больше не могу это делать. Я немного веду свою терапевтическую практику. У меня есть несколько клиентов. Сдаю квартиру в Москве и могу на это снимать с другом здесь. Но вообще у меня всегда либо в минус, либо в ноль. Тут жить дорого.
– И также ты пишешь музыку и выпускаешь, не дожидаясь контракта с лейблом?
– Да, примерно полгода назад у меня вдруг появилась энергия. Я начала заниматься спортом, бегом и много чем, что меня поддерживает. И в какой-то день я что-то вдруг сижу и думаю: так, ну, почему всё упирается в лейбл? Я решила просто идти и делать музыку, которую я люблю. Я вижу этот какой-то зеленый свет, и я в него верю, и мечтаю, что, ну, когда-нибудь я буду стоять в большом зале, и люди будут танцевать под мою музыку. Так я выражаю любовь к этому миру, ну, и к себе.
– Кстати, меня поразило, насколько все твои треки, написанные во время войны, легкие и даже веселые, и как это контрастирует с состоянием и с жизнью, про которую ты рассказываешь.
– Знаешь, наверное, всё, что хотела, я сказала в песне «It takes a Russian to understand». Я хожу в ателье заниматься французским, со мной там украинцы и Иван Дорн. Мы обсуждали музыку и он сказал, что ему понравились мои треки. It takes a Russian to understand, я говорю, блин, название странное, я понимаю, но это песня про любовь на фоне войны. Про эти противоречия, которые нас разрывали тогда.
– А сейчас о чем новый альбом?
– Он про стремление получить голос. Будучи квир-музыкантом России, я не чувствовала, что меня слышно, выступала в маленьких клубах, в окружении маленькой тусовки квир-людей. Многие говорят, типа, до войны было так хорошо. Блядь, мне никогда не было хорошо. У меня с детства была мысль, что, может, у меня другие родители, что я вообще не из России. Реально. У меня были такие мысли всю мою жизнь.
Я выросла на американских фильмах. И там много было про потерянных близнецов, фантастические сюжеты. Я смотрела «Зену королеву воинов» и мечтала, чтобы меня усыновила Зена. Ссорилась с родителями и прям рыдала в подушку, знаешь, как просить письмо из Хогвардса. Мне казалось, типа, I don't belong here.
И когда я смотрела на российскую сцену, включала телек и понимала, что ни на одно шоу я не пойду, а что тогда делать?
– Теперь ты уехала и можешь все это забыть?
– Нет. Вообще я не могу переживать за всех людей на Земле, за всех в России. Было бы лукавством такое сказать. С папой я не общаюсь уже несколько лет. А мама, не могу сказать, что поддерживает войну, но поддерживает власть, и поэтому мне огромного труда стоит какие-то отношения поддерживать с ней. Но я переживаю в основном за наше сообщество, за транс-людей, которые остались в зоне риска. И каждый раз, когда очередной мой знакомый квир-человек уезжает, это для меня праздник. Хорошо, что люди теперь в безопасности.
– А ты сама чувствуешь здесь себя в безопасности? На своем месте?
– Понимаешь, я всю жизнь... училась на архитектурном, делала разные вещи, зарабатывала всем, чем можно, кроме музыки. А теперь, ну, последний год я знаю, что, да, я музыкант, я гештальт-терапевт, я человек, который выбирает себя. И это стало важной, самой важной ценностью. И если я выбираю себя, у меня много энергии, я могу что-то сделать для мира. Если я не выбираю себя и постоянно каждый день переживаю за других, нервничаю, то я просто тряпка, а не человек, как бы, я не помогу никак в таком состоянии. Теперь мой медиум, как сейчас говорят, это музыка, через музыку я буду говорить, и моя музыка, она вся о любви. Она вся... Ну да, она вся о любви. Остальные вещи, мне кажется, бессмысленные.
