Моя Родина это я. Мою родину бил отец
Российский музыкант Ангел Ульянов выпустил мини-альбом впервые с начала войны.
Ангел — редкий профессиональный поп-музыкант и открытый гей, автор трека «Давай замутим», ставшего в 2019 году символом новой волны, музыки, сделанной открытыми квир-людьми. В интервью, которое Ангел дал журналисту Карену Шаиняну, они спорят о том, что происходит с ЛГБТК-людьми в России на исходе третьего года войны, что эмигранты могут ждать от России и кому нужны сегодня такие песни как «Родина».
— Как долго ты работал над этим мини-альбомом?
— На самом деле, очень быстро. Идея появилась как как только я приехал в Штаты, мне хотелось сделать какой-то эмигрантский альбом. Я пробовал сначала собрать каверы на эмигрантские песни, Вертинского, но для этого нужны другие вокальные данные, и вообще, что надо делать свой материал. Я постепенно начал разбирать свои записи и мысли в телефоне, и меньше чем за год собрал эти треки.
— Где ты живешь?
— Недавно мы переехали в Нью-Джерси, до этого жили в Бронксе. Мы с мужем улетели из России в марте 2022-го. Провели первые восемь месяцев в Сербии, потом через Турцию в Мексику, там, наконец, после восьми лет вместе, мы поженились, у нас была свадьба в Канкуне, месяц провели в ЛГБТ-шелтере в Тихуане и в Рождественскую ночь оказались в Штатах. Сначала мы жили в шелтере для бездомных семейных пар, не платили ничего, но следовали строгим правилам: каждый день там ночевать. Как тюрьма такая. Приходишь, расписываешься, выходишь, записываешься обратно.
— В России ты занимался музыкой профессионально, у тебя был контракт с Universal. Чем ты зарабатываешь теперь?
— Я работаю в салоне красоты. Начинал с уборщика, сейчас вырос до управляющего, руковожу салоном на Манхэттене с коллективом 16 человек.
— А твой муж?
— Он работал режиссером на телевидении в России, делал программы. Сейчас он работает в тату-студии администратором.
— А у тебя есть шанс начать снова зарабатывать музыкой?
— Не думаю. Я не чувствую английский так, чтобы делать на нем песни, не понимая культурных особенностей, их ритма жизни, тонкостей языка.
— А хотел бы заниматься музыкой, как раньше?
(долгая пауза)
— Непонятно. (пауза)... У меня после войны, знаешь, так… Что-то внутри умерло очень сильно. Ох, было очень больно. Даже вот это делать. Переваривать все события. Вспоминать что-то, знаешь. Друзей каких-то, которых… Не знаю, кошку свою, которая умерла, когда мы ее там оставили родителям, мы с ней прожили там много лет.
Я пытался писать какую-то веселую музыку, бесполезно. Но я еще попытаюсь.
— Ты поддерживаешь связь с теми, кто остался в России?
— Практически нет, есть один друг, все остальные разъехались.
— Ты поешь: “Там страшно спать, страшно жить”, но ведь ты там не живешь, как ты знаешь, как это — там жить сейчас?
— Я знаю, что там делают с адвокатами Навального, знаю, что Андрея Котова, владельца маленького турагентства для геев, убили в тюрьме, знаю, что обычные администраторы гей-клуба сидят. Но больше всего этого сама война до сих пор выбивает меня из колеи. Знаешь как артисты, типа, такие: «я через этот альбом пропустил, через всю свою жизнь», Адель какая-нибудь. Я думаю, что это значит вообще? Ну, вот ты села, и что?
А здесь я сел и проанализировал себя, своё состояние, как мне там было вообще, когда я приехал в США? Мне страшно ходить по Бронксу, на районе из-за серёжки и накрашенных ногтей? И мне не страшно. Мне комфортно. Это не идеальная страна, много вопросов. Но там страшно было, хотя я этого не ощущал, а здесь я ощущаю, что не страшно. Я там жил, не осознавая, как меня травмируют, с детства: семья, отец, который меня бил, полицейские, как меня травмирует государство, признавая экстремистом.
— Я думаю, что многие люди, которые живут в России, вряд ли разделяют то, о чем ты поешь. Им там не страшно жить. Я знаю многих геев, успешные парни, они много работают, очень хорошо зарабатывают. Врачи, бизнесмены,. И ничего им там не страшно. Все эти законы, и решения Верховного Суда, вообще их не парят. Да, в гей-клубах облавы, но они просто не ходят в такие клубы.
— Ну, окей. Что я могу сказать?
Знаешь, в моем окружении до сих пор остаются люди, про которых ты говоришь. Даже дрэг-артисты. Говорят, все хорошо там, ничего не происходит, ребята. Я без мата не могу это слушать.
— Почему?
— Потому что это же ложь. Типа, человек хочет внушить себе и всем окружающим, что все окей.
— А что ему остается, если он не может уехать?
— Я не говорю, что ты должен уехать или протестовать, но ты хотя бы себе не ври, что все окей, что все хорошо.
— А как можно не врать, если ты там живешь? Сколько человек может выдержать психически состояние, когда все плохо, опасно, страшно? Любой защищается от реальности, если она невыносима, чтобы выжить. А ты, Ангел, приходишь такой весь в белом и говоришь: мужчина! ты лжешь себе! прекрати — и гордо удаляешься в огни Манхэттена. А человек остается в России, у него может, нет ни денег, ни мужа, ни языков, больные родители или миллион обстоятельств.
— Я согласен с тобой. Я ведь не упрекаю никого, поэтому вот эта злость, про которую я тебе все это время говорю, она внутри меня была, понимаешь? Я ничего не высказываю, не спорю. Вот вчера бомбили какой-нибудь Харьков, я делаю сториз, а человек мне на это пишет, “отрабатываешь свои деньги”. Адекватный человек, с которым я общался лет 10, с которым мы кучу всего сделали, творческого, классного.
— Да, у меня такой разговор был с Ильей Абатуровым: я ему говорю, о какой безопасности для геев ты говоришь, вот Андрей Котов, наш общий знакомы, в тюрьме, ты читал на БиБиСи про него новости? А он отвечает, Бибиси — антирусская пропаганда. И удаляет чат. Это было за несколько дней до того как Котова убили в том самом СИЗО.
— В том-то и дело, что человек транслирует ложь на всю аудиторию свою и может подставить людей, притупить их чувство опасности. Идите нормально, типа, тусите. В смысле, блядь? Но какой-то баланс с совестью найти уже, блядь, давно пора.
— Продолжая этот вопрос, у тебя есть слова в новой песне: «Родина, проснись наконец». К кому ты обращаешься?
— К людям.
— Они, в общем, не спят. И чем они отличаются от тебя здесь? Вот ты сидишь в Америке и ждешь, когда кончится война. Они сидят в России и ждут, когда кончится война.
— Я не жду. Не от меня зависит.
— Да. Так и от них зависит еще меньше, у нас рты открыты, а у них закрыты под страхом тюрьмы. И убийства в этой тюрьме. Поэтому вот когда ты призываешь людей проснуться в России, ты как бы чего от них ждешь?
— Признание и принятие ответственности за то, где мы сейчас находимся. И от себя в том числе. Я, блядь, что, мечтал переехать в Америку когда-то в своей жизни?
Никогда в жизни я об этом не мечтал. Не в том, что это была как-то недостижимая цель. Я не хотел. Я жду признания того, куда привели все наши действия и каждого в У меня вот такая точка зрения на это и я знаю, что многие с ней не согласны.
Я хочу, чтобы… Не то, чтобы хочу, господи. Я ничего не хочу. Просто я говорю о том, что, ну, проснуться, стоило бы принять факт того, что мы оказались в этой жопе все.
Не врать себе.
— Да, при этом другая песня у тебя посвящена тому, что ты хочешь поскорее все это забыть. Я никогда не вернусь, поешь ты. И это мне очень понятное чувство. Я тоже думаю, что никогда не вернусь.
— Я когда написал эту песню, думал, что за бред вообще. Там больше поется про...
Не про саму страну и мою жизнь в ней. Негатив, злость, боль. Бэдтрип это называется там. Я хочу приехать в Россию, но когда она будет другой. А для этого мы должны усвоить этот долбанный урок, и Сталина, и доносы, и террор, и Путина.
— Я прекрасно понимаю это, и претензии, которые ты предъявляешь к невыученным урокам. Просто я еще думаю, что люди, которые живут внутри страны, они точно так же как ты и как я хотят забыть прошлое как сон, именно потому что оно страшное.
Ни мы, ни они, никто не хочет туда смотреть, потому что это мучительно. Да и непонятно зачем, а сейчас это еще и очень опасно. Потому что, ты вот говоришь про Сталина, а в Москве только что закрыли музей ГУЛАГа только что закрыли и сталинские репрессии снова пытаются стереть из исторической памяти.
— Да, все это людям тяжело.
— Эмоционально твои песни мне очень понятны, я эту эмоцию разделяю, но если начать всерьез думать, пристально, об этих чувствах, получается, что мы сами тонем в этом двоемыслии эмигрантском, что мы от людей там требуем больше, чем от себя, потому что нам кажется, что мы занимаем какую-то более высокую моральную позицию, а на самом деле точно такую же. Мы все это пытаемся забыть как страшный сон, а их призываем типа помните, кайтесь, ройтесь в своей исторической памяти, потому что пока вы это все не осознаете и уроки не выучите, так и будет у вас там Путин.
— Очень сложно. Я ответил на вопрос, что я вложил в это «не вернусь». Ну, типа, возможно, опять же, из моей непрофессиональности как текстовика звучит это так, что я не вернусь в Россию, я не вернусь в Россию. Но я вложил туда, в этот текст, в мои эмоции. Я не хочу туда возвращаться снова. Для меня это больно, блядь. Это стресс, который я прожил. Я не хочу такой жизни больше. Ну, мне было очень больно.
Не потому что, блядь, как я люблю Россию, потому что мне, как человеку, как Ангелу, пройти весь этот путь и оказаться здесь, нихуя не просто вообще.
Мне кажется, этот стресс, который я испытал, как он отложился во мне ещё, блядь, мне даже страшно подумать. И я не хочу возвращаться в эти эмоции. Вот я вложил в эту песню.
— Но ты уехал скоро три года как. Почему ты не делаешь музыку про что-то другое?
— А у меня не стоит на другое. У меня сейчас в душе и в голове это всё. Типа мне куда от этого избавиться? У меня эта война долбаная вот тут вот всё время. Не потому что я какой-то там эмоциональный человек и прочее, а просто потому что, ну блядь, я из-за этого уехал и оставил всю свою жизнь, понимаешь? Кошку свою долбаную жалко. Дом свой, квартиру нашу, понимаешь? Родители мужа там остались, они уже в возрасте. Страшно. Мама вообще в Сибири, страшно не увидеть их никогда.
Я не могу от этого просто взять и отказаться.
