“Мой украинский паспорт — женский, а с русским я границу не пройду”

Денис — петербуржец, родом из Донецка — после шести лет судов в феврале 2025-го получил паспорт с мужским именем и маркером в графе «пол».

Взросление и школа Дениса пришлись на 1990-е, когда не было ни интернета, ни выражения «гендерная дисфория», чтобы чтобы описать отношения с меняющимся не в ту сторону подростковым телом. Денис интуитивно стягивал грудь бинтами и просил друзей обращаться к нему как к парню. Параллельно осознанию своей идентичности, смене документов и попыткам сохранить связь с семьей, в родном Донецке разворачивалась трагедия, заставившая его пересмотреть не только свою идентичность, но и политические взгляды.

Жизнь и дисфория в Донецке

Я про себя понял ближе к концу школы. Раньше не парило, в принципе у меня такой был стиль, что меня всегда считали просто лесбиянкой, типичной такой. В Донецке были открытые геи и лесбиянки, я лично был знаком, прикольные ребята. А трансгендерных людей как-то не было у нас в компании, про них только были какие-то слухи, что кто-то за много миллионов долларов может сделать операцию по смене пола.

Это было начало нулевых, у меня была принимающая компания, где люди были разной ориентации. Я говорил о себе в мужском роде, в компании друзей я был Цузуки Асато, по имени героя аниме, которое мне нравилось. Друзья спокойно это воспринимали и обращались как надо. В этом плане в нулевые было посвободнее в городе, по крайней мере, до Януковича было все нормально.

Дисфория появилась, когда началось половое созревание. Пока мальчики и девочки особо не отличались, проблем не было. Хотя мне потом мама рассказывала, что я в детском садике пытался писать стоя и меня за это ругали, но я сам этого не помню. Сложно описать это чувство: внутреннее ощущение, что что-то идёт не так. Я ощущал его, но не понимал. Меня не столько беспокоила схожесть с девочками, сколько то, что меня перестали принимать за мальчика. Я слова «дисфория» не знал, но эластичным бинтом перебинтовывал грудь, так мне было комфортнее.

Дома я старался использовать нейтральные формулировки без окончаний, но иногда оговаривался, и мама всегда так реагировала: «Ты сказал о себе в мужском роде? Чтобы говорить в мужском роде, надо то, то и то». Главное требование было — гениталии, нужно иметь определенную форму гениталий. Ее этот вопрос до сих пор беспокоит. На самом деле, я тоже до сих пор думаю над нижней операцией, вопрос в деньгах.

К семнадцати годам дисфория только усугубилась. Терпеть это ощущение было уже невозможно, как и разговаривать с родителями, у них была позиция: «трансгендерности не бывает, потому что этого не бывает никогда». Я не мог это слушать, убегал из дома, уезжал в Кривой рог на неделю к девушке. Тогда уже появился интернет, я читал форум FTM-переход и завидовал.

Я поступил в местный институт, но через два года задумался о переезде. Киев не подходил, туда родители доехали бы за несколько часов, думал во Львов, а потом я познакомился с девушкой из Перми, влюбился и мы решили поехать вместе в Петербург.

С этой девушкой мы вместе до сих пор, уже больше семнадцати лет. Это она предложила мне имя: Денис. Я метался между вариантами, думал взять созвучное деднейму (имени до перехода), но никакое не подходило. А Денис — это ещё и «море» по-турецки, и сходно с именем Дейнерис из «Игры престолов», одного из моих любимых вымышленных персонажей. Имя подошло, уже через два месяца я воспринимал его как родное.

Университет

Я поступил здесь на связи с общественностью в сфере политологии, мы с Песковым коллеги, хотя я по специальности не отработал ни дня. Был отличником, но отношения не ладились ни с преподавателями, ни с одногруппниками.

Надо мной с самого поступления подшучивали: про Тимошенко и про газ, страну «Хохляндией» называли, меня — «хохлушкой», прикалывались над тем, как я произношу слова, говорили, что украинский язык — это деревенский язык… Такой шовинизм был привычный, я сам далеко не сразу пришел к тому, что это ненормальное отношение к человеку другой национальности.

О моей идентичности почти никто в универе не знал, хотя догадывались. Это был даже не денайл, просто я себя долгое время уговаривал, что нет смысла совершать переход: я низкий колобок, мне никогда не стать «полноценным мужиком».

Мы с девушкой какое-то время снимали комнату в квартире с ребятами, с которыми познакомились онлайн — они в основном были местными, хотели съехать от родителей, но не могли себе целиком квартиру позволить. Кого там только не было: гей, проститутка — только наркоманов не было, потому что мы их не любим. В этой компании меня воспринимали и ко мне обращались как надо.

Война

Так совпало, что я переехал в Питер в августе 2008 года, когда началось вторжение в Грузию. Мне было все равно: какая политика, я переехал в Санкт-Петербург из Донецка, еще влюбленный весь такой.

К Майдану я, честно, поначалу тоже отнесся нейтрально, моя позиция была ближе к пророссийской. Донецк давно больше тяготел к России: на милицию производил впечатление даже российский студенческий, тем более когда я получил паспорт с пропиской в Санкт-Петербурге. Не могу сказать, что это было раболепие, но как будто когда видели красную книжку, не трогали. У меня было много друзей в Мариуполе, я помню, идешь пару часов к пляжу, там частные домики, открытые верандочки, на верандочке стоит телевизор — там чаще можно было увидеть российское телевидение, чем украинское.

Мое отношение изменилось, когда я в 2014 году приехал в Донецк, потому что мне исполнилось двадцать пять и надо было получить новый паспорт. У меня были друзья из области: из Макеевки, из Покровска. Мы встречались, гуляли и один раз застали на центральной площади сцену, когда на небольшой проукраинский митинг напали титушки с арматурой. Милиционеры тогда защищали протестующих, а мы держались на безопасном расстоянии. Этих титушек потом выставляли местными шахтерами, но я же отличу местных от неместных.

А в апреле 2014-го года мама звонила в панике: летят самолеты, едут танки, ездят чеченцы с ахматовскими нашивками — официально Россия это отрицала, но в самом Донецке россияне не скрывали, откуда они.

Если сначала я верил в российскую версию, что это помощь, то скоро стало понятно, что это за «помощники». Одна моя знакомая нарушила комендантский час, выбежала в ларек за сигаретами. Ей такой «помощник» из России кинул в руки гранату, естественно, она погибла.

У родителей есть дом в крыму и мать с подругой ездили туда на отдых. На обратном пути их чуть не задавили чеченцы на БТР — спасло только что рядом был пункт пропуска и сколько-то народу. Среди российских солдат есть не отбитые, такие, что верят в пропаганду, верят, они защищают нас, и поэтому не трогают.

В основном нам везло. Мы продали дедушкин дом в Буче незадолго до вторжения. Его купили киевляне как дачу. Я не видел про этот дом новостей и не на связи с новыми владельцами, но надеюсь, что они были в Киеве и не попали в трагедию в Буче.

У меня были знакомые, пара лесбиянок, в Мариуполе. Помню, как одна мне так спокойно рассказывала, как по пути в магазин и обратно семь трупов насчитала, которые никто не убирает. И вот она рассказывает это так спокойно, будто это мертвые голуби, а я понимаю, насколько она страдает, раз так спокойно говорит. Сейчас они обе уехали.

Все мои знакомые уже уехали: родители и сестра в Крыму, друзья детства — кто в Харькове, кто в Испании, кто в США. Подруга из Покровска уехала, сейчас в Киевской области, уехать в Европу они не могут, потому что пять кошек. Но мы когда переписываемся, о плохом не говорим, переписываемся об играх. Только маме одного друга в Испании климат не подошел и она вернулась в Макеевку. Родные пенаты под бомбежками — там другой климат!

Начало перехода

Питер, казалось, был первым городом, где наступали на права ЛГБТ, там был Милонов всем известный. Но даже когда закон приняли, обычные цисгетеро люди с Милонова смеялись, он воспринимался как клоун. Санкт-Петербург оставался транс-Меккой из-за комиссии Дмитрия Исаева, психиатра, который сделал самую эффективную комиссию для диагностики трансгендерности и сделал ее доступной, в том числе финансово.

В 2016 году я попал в психоневрологический диспансер по другому поводу, но мое состояние было частично связано с дисфорией. Я познакомился с активистом Егором Бурцевым, он посоветовал пойти на консультацию к Исаеву. Я боялся, что мне откажут, что вслед за родителями скажут, что это у меня ерунда, но Егор меня успокоил и я пошел.

В 2018 году Минздрав принял единую справку для транс-переходов, это была одна из самых легких в Европе процедур юридического перехода. В июле того же года я прошел комиссию, в августе начал принимать гормоны.

Я тогда работал удаленно оператором колл-центра в Воентелекоме, это техническая поддержка Минобороны. Когда голос стал заметно отличаться, я все объяснил коллегам, им было по большей части пофигу. Но я понимал, что с женскими документами и мужским голосом я могу вызвать вопросы у военной прокуратуры, которая иногда прослушивала разговоры, плюс я устал от разговоров с военными. Уволился. Мне руководители даже говорили: сменишь документы — возвращайся.

С родителями все было сложно. Я был любимчиком у отца, но когда он узнал о том, что я получил справку и начал переход, то больше не смог со мной разговаривать. Он не мог даже слышать мой голос, когда мы созванивались с мамой, он плакал. Только пару месяцев назад мы созвонились: он перенес инсульт и многого уже не помнит.

Мама первые полгода со мной не разговаривала, а потом приехала в Питер, тайком от меня сходила в ПНД, нашла врача, который ей предложил конверсионную терапию. Сказал: «давайте адрес, мы сейчас с полицией поедем, её заберем, запрем и вылечим от этого». Она мне рассказала не так давно. Оказывается, ее моя сестра переубедила: «Если ты хочешь, чтобы человек стал овощем или тебе врагом на всю жизнь, делай это».

После этого мы стали созваниваться как минимум раз в неделю, я приезжал к ним с сестрой в Крым, когда отец был в Донецке, мы общались. Она постепенно, очень медленно привыкает. Я вообще не верил, что она когда-либо примет, но она очень старается говорить обо мне в мужском роде, даже добавила денег на первую операцию.

Смена документов

Документы менять оказалось сложнее, чем россиянам. Я не был готов к тому, что это затянется на шесть лет.

В 2019 году я получил российское гражданство и был уже год на гормонах. Пошел менять паспорт в ЗАГС. У них до меня никого из Донецка не было, они не знали, как со мной быть — отправили запрос в Донецк. А в Донецке до сих пор нет единого мнения насчет того, что нужно для смены документов. Поэтому они сказали, что нужно решение российского суда, и отправили обратно отказ в изменении свидетельства о рождении. Но этот отказ где-то потерялся вместе с оригиналом моей справки.

Я получил вторую справку, хотя пришлось подождать: с работой было нестабильно, я копил. Пришел снова в ЗАГС со второй справкой. Новая пересылка в ЗАГС в Донецке заняла восемь месяцев, а свежего отказа оттуда, чтобы пойти с ним в суд, я ждал еще год. В это время я познакомился с адвокаткой, которая помогла мне весь этот путь пройти.

Мы подали первый иск о смене маркера в 2022 году. А потом Путин признал ДНР и начал полномасштабную войну. Нам пришел ответ из суда, что иск не могут принять к рассмотрению, ведь теперь ДНР подчиняется российскому законодательству. Поэтому теперь надо брать еще одну справку, заново получать отказ и заново подавать в суд.

Дмитрий Исаев к тому времени уже умер и комиссии не было. Хотя у меня были проблемы с деньгами, «Центр Т» помог пройти комиссию в Москве. Я получил третью справку и снова отправил документы.

К моменту, когда мне пришел третий отказ от донецкого ЗАГСа, приняли закон о запрете транс-перехода. Это был капец, я был в отчаянии и не знал, что делать, думал уже прорываться в Европу по женскому украинскому паспорту. Адвокатка предложила судиться.

Мы подали второй иск в 2023 году. Пока длился суд, я сделал гистерэктомию — удаление матки. В заседаниях я не участвовал, там работала по доверенности вторая адвокатка, местная. Мне попалась нормальная судья, она вынесла положительное решение. Это был всего восьмой случай удачной смены документов после запрета.

Новый паспорт я получил в МФЦ. Адвокатка предупреждала, что процесс может затянуться, мы пошли вместе, я был готов ко всему. Но в МФЦ все было спокойно, они только в начале сказали: «у нас тут женщина записана» — но я показал решение суда и все стало понятно. Они мне сами подсказывали, какие еще документы нужно сменить. Мы просидели в МФЦ полтора часа, заполнили все бумаги, а в феврале 2025 года я получил мужской паспорт.

Будущее

Моя девушка не стремится замуж, но я хочу расписаться, чисто в плане каких-то юридических моментов — мало ли, что случится. Когда говорят про однополые браки, они ведь тоже нужны не чтобы свадьбу погулять, а чтобы юридически своему партнеру быть не чужим человеком.

Теперь мне нужно получить военник и загран, а дальше буду думать, валить мне или не валить, что вообще делать дальше. У меня родители в Крыму, у моей девушки родители в России, никто не хочет уезжать и я не хочу бросать людей, которые мне близки. Мне очень нравится Россия, я люблю Санкт-Петербург, я же ехал сюда, потому что мне нравилась именно страна. Она и сейчас мне очень нравится, все проблемы, с которыми я сталкиваюсь, были по вине государства, а не страны.

И в то же время я все время на измене, не всегда чувствую себя безопасно. У меня нет такой ситуации, чтобы просить убежища, а без супер-востребованной профессии в Европу не переедешь.

Я хотел бы съездить в Украину к друзьям, но мой украинский паспорт женский, я ни одну таможню не пройду. А в русский паспорт получить визу — это шанс в тысячную долю процента, даже есть приглашение, даже если ты там родился, вырос и имел гражданство — это не роляет. Проще быть женой русского солдата пленного, чтобы попасть в Украину с российским паспортом.

Думаю уехать в Ленинградскую область, где потише. Я бы хотел одноэтажный домик с чердаком и участок, где можно было бы что-то выращивать. Желательно поближе к лесу, чтобы собирать грибы. Это должен быть небольшой поселок, но и не совсем крошечный, чтобы там были магазины.

Я бы хотел детей. Мы с девушкой мечтаем усыновить ребенка. Она рожать не согласна категорически, на идею с донорством спермы отвечает: «сам хочешь — сам рожай». А мне уже рожать и нечем.