«24 февраля 2022 года стало уже все равно, кто что подумает»

Мария, 37 лет, Ярославль, учительница музыки (имена и города изменены ради конфиденциальности героев)

У меня семья многодетная, отец военный, пять детей, пять сестер, я самая младшая. Я в четыре года осознала свою гомосексуальность. Мы много ездили, жили в Германии, в Польше, в Латвии, где и хотели остаться после распада СССР, но отца отправили в Россию, в закрытый военный городок.

Отец до сих пор ничего не знает про меня, но сестры знают, они меня приняли, это большое благо. В детстве я говорила своим друзьям, что вырасту мальчиком. Я играла за всех мальчиков во дворе. Мне нравилась из соседнего подъезда девочка Настя и я хотела на ней жениться.

Семья большая, меня никто не тюкал, но пытались сделать девочкой. Мне нравилась мужская одежда, а они на меня надевали платье, выгоняли на улицу и смотрели из окна, как я там сижу в кустах рыдаю.

К двенадцати годам я задумалась, что, может, я все-таки девочка. Сменила пацанские штаны на два сшитых мамой платья и не снимала их целое лето. Пыталась присмотреться к мальчикам. По детским фотографиям видно, как меня колбасило: то я девочка, то мальчик, то с длинными волосами, то с короткими. Я не знаю, кто я, пытаюсь найти максимальную точку комфорта.

Я когда исследовала себя, ходила в церковь, чтобы меня исправили. Некоторые батюшки говорили: «Молись». А что толку, я молюсь-молюсь, а ничего не изменяется. Исповедовалась одному батюшке, а он сказал: «Это не грех быть в отношениях с женщиной. Грех женщину бить, грех женщине изменять». Был у нас такой классный батюшка. Но сейчас его куда-то далеко перевели.

***

Моя партнерка Вика была очень долго в браке — 15 лет. Она говорит, что просто не верила в существование женщин, которым могут нравиться женщины. Еще она считала себя фригидной, потому что не испытывала оргазмов с мужчинами.

В какой-то момент ее муж захотел секса втроем и потребовал от нее присмотреться к женщинам. Мы общались в одной команде и как-то общая знакомая сказала про меня, что я по девочкам, вот она ко мне и «присмотрелась».

Вика год жила с этой мыслью, потом рассказала мужу, что ей, возможно, я нравлюсь, и только еще через год она поговорила со мной.

Я тогда полгода как рассталась с девушкой. Была зима, я попросила ее подвезти меня. Мы сидим в машине, она берет меня за руку и говорит: «Маша, ты мне нравишься». У меня сначала был тупой смех: «Ты что куришь, брат? У тебя совсем кукуха поехала?» Я знаю ее мужа, ее детей, мы приходили к ним в гости с бывшей девушкой. Я ей сказала: «Давай не пори горячку и иди домой».

В течение года происходила бомбежка личных границ. Я ей говорила: «Вика, ты не ЛГБТ, ты путаешься, не надо». Я не понаслышке знаю, что такое жизнь ЛГБТ-человека. Я в курсе информации, что происходит в стране, что говорят люди. А Вика такая: «Я влюбилась и все». А потом случилось 24 февраля 2022 года и стало уже все равно, кто и что подумает.

Когда она ушла ко мне, муж начал угрожать, что отнимет детей. Родители от Вики отреклись, потому что очень православные. Ее мама говорит, что у нас «тюремные отношения» и что Вика «позор для семьи». Я с ними даже не знакома. Сейчас, спустя четыре года, бывший муж как-то успокаивается, реже устраивает нам скандалы. А ведь это он, по сути, ее «запропагандировал».

Сыновьям 12 и 9 лет, они ко мне привязаны как к другу. Бабушка их против меня настраивает, а они плачут, говорят: «Мы Машу любим». Но они живут в контексте, что у них есть отец и есть мать, а я сначала была другом семьи, а потом почему-то стала ездить с ними в отпуска и воспитывать.

У младшего иногда проскальзывает: «мои мамы», старший возражает: «Нет, Маша — это не семья». Я подозреваю, скоро придется какие-то вещи с ними обсудить.

***

Я преподаю электронную музыку в центре креативного развития детей. У меня там есть коллега, она дизайн преподает, и как-то рассказала, что «вычеркнула» из своей жизни подругу, которая вышла замуж за мусульманина и приняла ислам. И я ее спросила: «А как ты относишься к СВО?» Она как-то отморозилась. Это для многих людей сейчас так, сказать, что против, даже в частном разговоре не говорят. Общая позиция: «Путин молодец, но давайте уже это как-то закончим».

Потом спросила, как относится к ЛГБТ. Ее рвануло: «У меня к ним брезгливость, мне противно, я с этими людьми даже близко стоять не буду». Были бы другие времена, я бы сказала: «Сорян, ты уже полгода со мной работаешь, здороваешься за руку». Но сейчас я не стала.

Про ЛГБТ я молчу, потому что слышала, как учителей увольняли, если о них что-то такое узнают. А мне работа моя нравится и не хотелось бы ее терять. Не то чтобы я очень скрываю — кто понял, тот понял, но, наверное, молчит. Все понимают, что говорить об этом нельзя.

Хочется иногда выговориться. Коллеги же рассказывают про своих мужей, своих жен, детей. И мне хочется сказать: «А вот моя…» Или похвастаться, что Витя английский учит, молодец такой.

***

У меня есть младшая группа с 12 до 14 лет и старшая с 14 до 17. Старшие понимают все, что происходит, рассказывают, как у них «разговоры о важном» проходят, и хотят задавать вопросы. Они постоянно «катают» политические темы.

Меня тоже спрашивают. Я говорю: «Ребята, это действительно плохо». Спрашиваю: «А вы что думаете?» Они такие, типа, ну, согласны с этим. И я говорю: «Давайте оставим это в этом кабинете, не будем даже обсуждать, давайте другую тему».

Я чувствую, что хожу по тонкому краю. Мне тяжело держать это в себе. Я понимаю, что все, что происходит, неправильно, и многие люди это понимают, но поговорить об этом не с кем.

У меня в группе есть один представитель ЛГБТ и он супер стремно чувствует себя. Вообще я предполагаю, то из 60 детей там, наверное, десять квиров. Они чуть более свободные, но не поднимают эту тему. По ним видно — я такая же была в подростковом возрасте, сразу видно: это наш единорог сидит, хмурится. Но я пока не хочу трогать эту ему, потому что не знаю, какие могут быть последствия. Я не сомневаюсь в детях, я сомневаюсь в их родителях.

В центр постоянно приезжают из Донецка делегации, какие-то инвалиды после СВО, для них концерт делали, потому что у нас колледж культуры и искусства, все должны зигануть и отчитаться. И ты должен делать вид, что очень сильно их ждал, хотя эти люди — полная твоя противоположность.

***

Люди в Ярославле закрылись в себе, никого не пускают внешнего, и реально друг от друга отдалены. Приходишь в бар, хочешь по душам поговорить, но только заходит на какую-то тему около войны или ЛГБТ, сразу: «Все, давай потом, давай не надо». Присутствует ощущение, что всем уже становится стремно. И фон такой: одного взяли, другого, вот Наоко. Как будто говорят: «Говори что хочешь, но не об этом, начнешь об этом говорить — мы за тобой придем». Я сама себе внутри говорю: «Маш, надо же как-то жить, лучше эту тему не трогать».

Я наблюдаю, что люди в целом оскотинились. Потому что стремно. Как будто все происходит где-то там, не здесь, не у меня.

Из хорошего — много людей стало бегать. Бешеное количество марафонцев. Бегают все: дети, подростки, пенсионеры по лесу бегают, в парках. Бегают в костюмах, и в свитерах бегают. Мы даже с подругой тут гуляли, в два часа ночи я ее шла провожать к соседнему дому, тут рядом пруд, и какой-то пацан бегает вокруг этого пруда. Кортизол выводит. А как еще сопротивляться этому?

***

Мы сделали маленькую коалицию из шести человек: мы, еще одна пара девушек и две девушки сами по себе. Мы договорились, что когда интернет прикроют, мы будем видеться, чтобы не потеряться в треше, который происходит.

Одна из них недавно ночью написала: «Как ты выживаешь, уча детей?» Спрашивала, не боюсь ли, что по мне видно. И я ей ответила, что буквально недавно испытала ощущение «убить внутреннего Путина» — я так назвала это. Потому что все это, что на нас навешали, что она даже Монеточку слушать боится, потому что думают, что за ней следят. А я думаю: а что страшное? Самое худшее, что случится — сяду в тюрьму, а в тюрьме одни лесбиянки. Что дальше? Пытки? Ну а пытки были не только с ЛГБТ, сейчас даже СВОшников самих пытают. Это наша реальность. Если еще и бояться, то только хуже будет становиться. И я перестала.

Я раньше чистила историю, что Дождь смотрела или у Карена интервью, везде отписалась, боялась очень. А сейчас думаю: «Ну я же ничего не делаю такого. Я с плакатами не выхожу, кому я нахрен нужна?»

***

Если бы я не была в этих отношениях, возможно, я бы уехала. Но не уверена, что прямо бы уехала далеко. Может, куда-нибудь в Грузию, Сербию. Я путешествовала и мне Франция вообще не зашла, Испания не зашла, вообще западная Европа. Я больше по Балтии, Польше, вот это все родное.

Родители в возрасте, у детей здесь вся их жизнь, они очень привязаны к папе и бабушкам. Вика тоже много где не жила. Это мне легко менять расположение, меня только позови — я уже там. А дети скажут: «Я не хочу». Что делать с детьми, я вообще не знаю.

Либо внутренняя миграция: уехать жить в лес. Как говорят, русский человек всегда думает либо и загранице, либо о жизни в деревне. Вот только такие сейчас у меня мысли.