Гомофобия — одно из многих имен ненависти

Каминг-аут сына испугал и пристыдил Наталью Кильбер. Чтобы справиться, она рассказывала о нем другим взрослым снова и снова. И присоединилась к другим родителям квир-детей в «Плюс Голос».

Канун Рождества, 24 декабря, в нашем доме собирается вся семья. Для нас это особая дата — день рождения моей свекрови. Шел 1998 год, мы тогда только переехали в Германию. Во время праздничного обеда наш семнадцатилетний сын Ваня встал и сказал: «Я — гей». После этого Ваня упал в обморок, а что происходило со мной, я не знаю. Мой мозг просто стер все воспоминания о дальнейшем вечере.

В нашей семье все предпочли проигнорировать каминг-аут Вани: никто не был готов, никто не понимал, что делать. Тогда я не думала, что во мне есть гомофобия, я просто никогда не задумывалась об этом вопросе. Большую часть жизни я прожила в Казахстане, где про ЛГБТ не принято было говорить. Я работала в строительной фирме и среди наших подрядчик была одна женщина, о которой все говорили, что она живет с подругой. Я даже видела их пару раз в городе. Но никогда не задумывалась, хорошо это или плохо. Да что там, я даже слово лесбиянка тогда не знала, чтобы назвать явление своим именем.

Когда сын рассказал о своей гомосексуальности, во мне поселились две эмоции. Первая — страх за Ваню. Мы тогда только переехали в Германию и ситуация с гомофобией в Европе была совсем не такой, как сегодня. В тот момент публичные люди только-только начали выходить из шкафов и каждый каминг-аут был поводом для обсуждения на телевидении. Я смотрела социальные и политические ток-шоу, чтобы лучше понимать немецкий. А вместе с этим погружалась в дискуссию политиков, представителей церкви и ЛГБТ.

Второй моей эмоцией был стыд. Я где-то прочла фразу о том, что стыд — это самая большая тюрьма. И я в ней оказалась. Я отчетливо ощущала неловкость и неудобство: то ли за сына, то ли за себя ли, то ли за новую реальность. В голове всплывал один вопрос: «А что люди скажут?» Ваня был моим главным просветителем: он подкладывал мне статьи и распечатки, а я даже не могла прочесть их с первого раза. Я читала и мне становилось не по себе: казалось, закрою статью и проблема исчезнет. Но шаг за шагом я погружалась в контекст.

Я думаю, один из способов выразить поддержку — попробовать примерить шкуру другого человека. Зимой Ваня стал ходить в школу босиком и без верхней одежды. Зима в Германии не сибирская, но самая настоящая, со снегом. В той ситуации я не нашла ничего лучше, чем тихо поддержать его и тоже стала выходить на улицу в одежде не по сезону. В случае с каминг-аутом такой попыткой понять и поддержать одновременно стали мои каминг-ауты. Ваня говорил: «Мама, ты должна всем рассказывать, что я гей. Только так люди поймут, что в этом нет ничего страшного: мы знаем Наташу, мы знаем ее сына. И, кажется, нет разницы, какая у него ориентация».

Мне было тяжело решиться на первый разговор: как начать, какой найти повод, а точно ли это нужно знать всем? Первой я рассказала подруге. Помню свои мысли тогда: «Если Ваня не боится, то почему я боюсь?» Подруга на мою историю только улыбнулась и ответила, что всегда это знала.

Я так много говорила о гомосексуальности Вани, что уже знаю, как реагируют те, кто осуждает. Осуждающие начинают утешать, мол, не переживай, бывает всякое. По-настоящему радуюсь я тем, кто задает вопросы, даже самые глупые. Например, одна моя местная знакомая в какой-то момент спросила, роль жены или мужа выполняет Ваня в отношениях. Мне кажется, именно такие люди хотят понять, как всё устроено, и разобраться в ситуации.

Долгие годы Ваня был проводником для меня, а я — для других взрослых родителей. Порой меня просили поговорить с семьями квир-детей, и я говорила, слушала, поддерживала — делала всё, что в моих силах. Ситуации были разные: одно дело — каминг-аут ребенка, а другие — его аутинг в родном городе. Постепенно эти разговоры переросли в идею создать организацию «Плюс Голос», которая поддерживает родителей ЛГБТ-персон. Каждую историю мы проживаем вместе с мамами и папами из Казахстана, Молдовы, Беларуси, Украины, России, Германии.

В июле 2024-го я поехала на прайд в Гамбург тоже ради другой мамы. Мы поговорили с одним активистом в Берлине и договорились, что я приеду, если его мама решится выйти на свой первый прайд. Кажется, за моей спиной должны быть километры, протоптанные с радужным флагом в руках по прайдам всей Европы. Но это совсем не так. Впервые на шествие я вышла год назад, а спустя несколько месяцев мы сняли фильм «Зачем нужны эти ваши прайды?». Я поддерживала сына, общалась с его друзьями, помогала родителями взрослых квир-людей, но выход на прайд мне казался лишним. Ну что такого меня ждет на городском празднике? Оказалось, что это отдельный мир.

Прайд в Гамбурге стал моим пятым. И самое ценное, что я нахожу здесь, это люди, их эмоции и истории. Первый год я выходила с плакатом «Я люблю своего сына гея» и получала бесконечное количество благодарностей и объятий. Тогда же я услышала и десятки историй, полных боли: моя мама умерла, так и не приняв меня, мои родители ненавидят меня, как бы я хотела, чтобы вы были моей мамой. Эти истории я слышала на разных языках, в разных городах и странах.

2024 год я начала с плакатом «Я горжусь всеми, кто победил навязанный стыд», а в Гамбурге вышла со словами: «Ненависть не пройдет». Мне кажется, пора забыть слово гомофобия и честно сказать: гомофобия — это не про неконтролируемую форму страха. Гомофобия — это одно из многих имен ненависти. Вместе со словами о ненависти на прайде мы несли пятиметрового Гендальфа — самого доброго волшебника сказочного мира. И наша совсем небольшая колонна вызвала фурор у толпы. А я шла вместе с колонной и наклеивала разноцветные сердечки на лица зрителей: взрослых и детей.

После прайда ко мне подошла женщина из Казахстана, она пришла вместе с детьми и внуками. Пока ее семья стояла в стороне, она начала задавать вопросы:

— Зачем всё это? Я не против ЛГБТ, но ведь это не нормально.

— Мой сын — гей. Что вы предлагаете мне делать? Отказаться от него?

— Конечно нет. Но это не норма. У геев, у лесбиянок не может быть детей.

— У моего сына есть сын.

— Но как?

— У моего внука папа и две мамы.

— Вот видите, мама и папа не живут вместе. Так быть не должно!

— Неужели в вашем мире семьи не разводятся и дети не живут с мамами?

Сегодня я пришла в состояние, когда хочу говорить, объяснять, рассказывать. Мне кажется, нет ничего ценнее просвещения. Зачем мне это? Первый ответ — ради внуков. Мне очень хочется, чтобы они жили в принимающем и безопасном мире. Честный ответ — для себя. Коммуникация — это бесконечный процесс познания и самопознания. Я хочу знать о мире больше и нести это знание.