Если мое тело перестает танцевать, то все летит к черту
Вере 43 года, она хореограф и исследователь движения родом из Москвы. Вера уже 3 года живет в Берлине и учится в магистратуре по хореографии в HZT (Hochschulübergreifendes Zentrum Tanz Berlin).
И это ее рассказ о том, как начать карьеру хореографа в 29, эмигрировать и найти себя в другой стране, не сойти с ума от анархических отношений и берлинского дейтинга, избавиться от привычки испытывать страх и стыд и превратить свою уязвимость в силу.
Парные танцы
Я работала с текстом, я писала стихи, я вела журналистскую колонку, я создавала внутренний пиар для корпораций, но в 27 лет произошла случайность, которая изменила всю жизнь. Мы жили в тот момент с девушкой и мы захотели танцевать вместе, просто танцевать. Где в Москве в 2008 году танцевать вместе? Нигде, очевидно.
Мы организовали школу, сами все сделали, мы нанимали преподавателей. Это были очень веселые, классные два с половиной года, мы занимались хастлом, сальсой, свингом и танго.
Это была школа для парных танцев только для девушек. Я помню еще момент, когда мы обсуждали маркетинг и очень долго думали, как это назвать, ну не для женщин же. Не было тогда слова FLINTA.
И в какой-то момент на исходе этих двух с половиной лет я пригласила преподавателя по современному танцу, и в этот момент я поняла: «все понятно, я пропала».
Пенсия для танцовщиков
Когда начался современный танец, мне было где-то 29-30 лет. Это пенсия для танцовщиков, да, да. Мне очень повезло с образованием, и со всем, мне кажется, что у меня было в арсенале. Я отучилась на филологическом в МГУ, у нас был немецкий, английский и норвежский языки. Я переводила хореографов, и одновременно очень много ходила на классы.
У меня было несколько периодов в жизни, когда я пыталась завязать с танцем. Это очень нестабильная жизнь. И если ты не получаешь какие-то огромные заказы, если ты с шести лет не танцуешь в современной труппе и не встроен в систему официально, конечно же, это финансово неустойчивая история.
И я несколько раз пыталась уйти, работала в театрах переводчиком. И каждый раз это приводило меня на грань. Я не ставила себе в тот момент официальных депрессивных диагнозов, но это прям были очень сложные периоды. И я понимаю, сейчас у меня есть четкий чекбокс: если я перестаю заниматься телом, если мое тело перестает танцевать, то все летит к черту. То есть, все очень быстро схлопывается в очень депрессивные фазы. И поэтому я просто не делаю этого больше никогда, не перестаю танцевать.
Соматический поворот
В ночь, когда началась война, я была здесь, в Берлине.
Я училась в соматической академии в Берлине. И это была модульная академия, я приезжала в Берлин, на модуль, это была неделя, потом уезжала обратно, работала. В Москве у меня была нуклеарная семья, в Питере я работала. А в Берлине я училась.
И второй модуль соматической педагогики проходил с 20-го по 26 февраля 2022-го. Я пришла на следующее утро [после начала войны] в Академию и увидела глаза людей. А группа у нас была в основном вся немецкая. И я вижу этот раскол. Они всю жизнь прожили в культуре “nie wieder Krieg” («война никогда больше не повторится»). И тут они сидят и видят, что повторяется.
И этот раскол на общество, в котором война может быть методом политики, и общество, где война непредставима, - он просто был настолько очевиден, что он тоже расколол, мне кажется, мою жизнь. И я поняла, что только Берлин, не Германия, только Берлин может хоть как-то интегрировать в себя то, что происходит.
Я была здесь в Берлине пару недель. Потом я поехала в Москву, там провела 4 дня, собрала чемодан и выехала обратно сюда, насовсем.
У меня была туристическая виза C. Я спрашивала нескольких адвокатов, что делать. Они мне говорили, что ну как бы ничего не поделать, надо выезжать в Россию и подаваться на визу там.
Мне кажется, пятая что ли, по счету адвокатка, подсказала мне, что в какой-то момент вышел совет немецким гражданам не ездить в Россию, потому что это опасно. И она написала письмо в Министерство по делам иностранцев, говоря, что если в одну сторону это действует, то и для другой национальности это тоже так. И благодаря этому мне все удалось. Это был один из первых таких кейсов, насколько я знаю.
Я волонтерила очень много, первый год я очень много занималась этим, и мне очень много помогали. Здесь в Германии, в Берлине, в основном, есть понятие soli, солидарность. И солидарность я прям очень чувствовала. То есть ты кого-то о чем-то просишь, и люди действительно пытаются тебе помочь. Мне помогали с жильем, помогали с какими-то работами. И ты помогаешь в ответ, какой-то бесконечный круг вот этой поддержки. Причем ты понимаешь, что ты поддерживаешь кого-то вообще просто так, ничего не ожидая. Ты бесконечно разбрасываешь вокруг себя действия, которые могут кому-то помочь.
За эти три года в Берлине я успела запустить несколько проектов. В самом начале был “Unplanting the Seeds of Hatred”, название котороего вдохновлено выступлением Юваля Харари, где он сказал: «Putin is planting seeds of hatred for many generations ahead» (Путин сеет зерна ненависти на несколько поколений вперед), — и в первый год моего пребывания в Берлине и попыток работы я, конечно, сталкивалась с большим количеством ненависти людей друг к другу. В целом ненависть это какая-то ясная реакция обработки того, что происходит. И я понимала, что это какой-то процесс, который сейчас запущен, он будет необратим, если что-то с ним не делать.
В Германии я преподавала телесные практики по приглашению институций, таких как HFBK (Hochschule für Bildende Künste) - в рамках сотрудничества с коллективом художников “Chto Delat”, с которыми мы сделали несколько студенческих фильмов и перформансов и продолжаем работать вместе.
В рамках магистратуры я выпустила квир-танго работу «Witnessing it all happening for the last time», мы показали ее на фестивале Potsdamer Tanztage в мае 2024, и я планирую ее продолжать и развивать.
Был еще проект “Stardust”, в котором я участвовала, который выходил в октябре, китайского хореографа Ming Poon, он посвящен смерти как радикальной форме заботы и силы сообществ. Это работа продолжает мои многолетние практики смерти в перформативных и танцевальных проектах.
Сейчас я работаю над дипломной хореографией о сопротивлении насилию цивилизации над теми, кто в иерархии оказывается ниже — над животными и детьми. Мой выпускной показ будет проходить 13 и 14 июня.
Awareness Team
Понятно, что здесь в Берлине много разных пати, в том числе FLINTA секс-пати, например, Jasmine, Sex Deluxe, Honey&Spice.
Я много времени посвятила тому, что я наблюдала. Потому что невозможно взять и снять все культурные наслоения стыда, которые у тебя наросли, и пуститься во все тяжкие.
Но что тебя поддерживает — это культура консента (согласия — прим.ред) огромная культура того, что «нет» значит «нет». Ну, то есть, создано много структур и процессов, которые обеспечивает тебе базовую безопасность, так что ты можешь расслабиться.
В какой-то момент меня позвали поработать в awareness team на разные клубные вечеринки. Например, мы работали во время серий вечеринок Gegen, которые проходят в разных клубах, в том числе в известном Kit-Kat. Я смотрела на консент. Ходишь по клубу и наблюдаешь, весь ли секс происходит по согласию. Как это определять, не всегда ясно. Иногда ты какие-то сцены видишь, какой-то групповой секс, когда ты вообще не понимаешь. Твоя задача, как мне объясняли, увидеть глаза человека и спросить два вопроса. Один вопрос: are you okay? Чтобы человек осознанно что-то тебе ответил, не просто кивнул, а что-то ответил тебе словами. И второй вопрос: хочешь ли ты продолжать то, что происходит? Эти два вопроса ты задаешь, когда у тебя есть какие-то сомнения, что что-то не так. Это было сложно, потому что, блин, тебе надо просто внедриться в очень интимный процесс, тебе надо сказать, так, всем, подождите, Are you okay? Are you comfortable?
Дейтинг и анархия в отношениях
Секс — не значит романтика. Секс не значит продолжение чего-то. У меня была такая ошибка, когда я приехала, что на автомате дейтинг значит, что ты хочешь отношений. Я, как постсоветские люди, которые приезжают с ощущением, что дейтинг это какой-то первый шаг к отношениям. Не всегда. Здесь дейтинг – это просто дейтинг, он супер-открытый, все что угодно может происходить.
Я встречалась с людьми, с которыми мы становились, не знаю, workout buddies в итоге. Я встречалась с людьми, с которыми мы встретились один раз, было что-то классное, но обоим оказалось не до этого. Я встречалась с людьми на one night stand, и потом ты забываешь человека. Сейчас я в фазе, когда у меня очень хороший развивающийся процесс того, что я могу назвать отношениями, медленно встраиваемой близостью.
Я только начинаю разбираться с relationship anarchy, когда ты не пытаешься автоматически встроить людей в какие-то схемы, сказать, вот с тобой мы встречаемся, с тобой мы дружим, а с тобой мы делаем работу, а каждый раз смотришь, как и что развивается, какие сейчас нужны человеку конкретные вещи.
Еще, как мне кажется, за счет поликомьюнити, Берлин это очень полигород, все в каком-то бесконечном количестве отношений находятся, поэтому мне кажется, что здесь нет этой привычки к близости как к слипанию.
Еще нет примата романтического партнерства над другими типами отношений. Близость к друзьям, например, может быть не менее важна, чем близость к твоему романтическому партнеру.
Берлин — город одиночек? Для постсоветского взгляда, да, но мне кажется, отсюда это так не выглядит. Отсюда выглядит, что люди просто очень осознанно строят близость.
Queerifying the world
Я называю себя lesbian, queer, gay, но это относится не только к сексуальной идентичности. В этом смысле, слово queer мне кажется наиболее подходящим, потому что оно про искажение привычных фиксированных форм.
Мне понятно, что идентификация это просто стратегия, чтобы справляться с реальностью в каком-то смысле. Идентичность — это социальные игры, в социуме мы играем, мы встраиваем себя в социальную структуру. У тебя есть жесткая решетка социума и queer, который постоянно пытается себя отстроить куда-то еще, пролезть в какой-то провал «между». И вот это «между» мне нравится больше всего, потому что это про альтернативные способы, про то, что ты, в принципе, не обязан.
Я живу в свободной стране и могу жить свободно, встречаться с кем хочу и не испытывать стыда. Это для меня огромное изменение.
Несмотря на это, у меня все равно есть какая-то пелена перед тем, чтобы проецировать это в интернет, наружу, туда, где это увидят все, кто связан с моей жизнью. Друзья, которые остались в России, родственники. Как будто никто ничего не говорит ни о чем. И я понимаю, что это какая-то форма безопасности, опасения за свою жизнь, и на меня это влияет. Я не хочу чувствовать, что мне страшно, но мне страшно. Эта недооткрытость и грусть из-за нее и побуждают меня давать это интервью, чтобы не испытывать страх.
Уязвимость как сила
Здесь, в Берлине, мне несколько человек говорили, что нужно проверить, нет ли у меня [расстройства] аутистического спектра. Я диагностировалась и мне поставили пред-диагноз аутического спектра. Знание об этом разблокирует какие-то скрытые силы.
У хореографа основная проблема это где взять деньги, фандрайзинг. Ты ходишь, разговариваешь с людьми. Еще ты можешь подаваться на заявки, но если люди тебя не знают, меньше шансов, что они тебя отберут куда-нибудь.
Я вдруг поняла все про себя, поняла, почему мне так сложно нетворкать, почему меня бесят вечеринки, смолтоки, почему я вымотанная совершенно, когда надо говорить больше, чем с тремя людьми. Почему я две недели набираюсь сил, чтобы куда-нибудь выйти и через час просто оттуда сливаюсь.
Сейчас я пытаюсь, учитывая свои особенности восприятия, разговаривать с людьми один на один. Сделала сайт, потому что сайт гораздо лучше меня продает, чем я. Я наняла СММ-менеджера, у которой теперь проблемы, сколько у меня лайков, а я вообще не отвлекаюсь на это, потому что это не моя задача. Я, не знаю, купила себе наушники, которые блокируют фоновые шумы, и в них можно находиться на тех же вечеринках, и в них можно общаться с людьми. Пишу гораздо больше текстов, чем разговариваю.
В детстве, когда было очень стрессово, у меня было ощущение, что у меня где-то сзади идет огромный тигр, но я, когда оборачиваюсь, не могу его увидеть, но я просто знаю, что он все время идет. Когда ты ребенок, у тебя есть разные способы справляться с реальностью. Как хореограф я сейчас просто пытаюсь разблокировать эти вещи, мне снятся хореографии, мне снится сцена какая-нибудь, точно так же, как в детстве снятся сны. И весь этот скрытый мир ты пытаешься просто как-то прикоснуть к тому, что в реальности.
Such an insightful interview! I especially loved the part about the awareness team—such an important perspective. Wishing you the best of luck on your journey!