«Я говорю слово “люблю”, но не знаю, что такое любить ребенка»

Ане 30 лет, она живет в эмиграции и почти два года состоит в отношениях с женщиной, у которой есть ребенок. В отличие от распространенного в соцсетях нарратива, где люди счастливы стать еще одним родителем, Аня испытывает много трудностей и тревоги в этой роли.

Я живу в Черногории, но не думала о переезде из России до тех пор, пока Екатерина Шульман не сказала в 2023 году, что в конце ноября ЛГБТ объявят «экстремистской организацией». В тот момент я обсудила со своей уже бывшей девушкой, что нам пора собирать чемоданы, и через два месяца мы уехали.

Спустя некоторое время после переезда я разошлась с девушкой и просто жила свою лучшую жизнь. Я поняла, что Черногория — это место, где чувствую себя дома. В России такого никогда не было, я всегда оглядывалась через плечо, даже до начала войны. В метро я постоянно прятала инстаграм, включала музыку, чтобы не испытывать страх: а вдруг поймают, вдруг посмотрят. А здесь людям всё равно, а если даже и не всё равно, они этого не показывают. Это очень освобождает.

С Дашей (имя изменено) мы встретились случайно. Я листала ленту инстаграма и увидела её фотографию у местного фотографа. Я еще была в отношениях и подумала: «Надеюсь, мы не встретимся» — так меня поразило это фото. Потом я периодически на него натыкалась, перешла в профиль, увидела, что у нее есть ребенок — девятилетняя дочь Лиза (имя изменено) — и решила, что я к такому не готова. К тому же Даша, скорее всего, гетеросексуальна. Зачем мне это? Это грустно, больно, тяжело. Прошло полгода, я увидела её снова и решила проверить почву.

Да, сама себе противоречила, но очень хотелось. Я преподаватель английского для взрослых, а она тоже преподаватель английского, но для детей. Мне кто-то написал с просьбой позаниматься с ребенком, и я написала Даше с предложением забрать ученика. С этого момента мы начали активно общаться, всё быстро закрутилось и через месяц я уже сказала, что хочу серьезных отношений.

Мы съехались довольно быстро, через три месяца, как и все классические лесбиянки (хотя Даша, мне кажется, так себя не идентифицирует). Я понимала, что вступаю в отношения с человеком, у которого есть ребенок, а у меня уже был такой опыт. Поэтому сначала я была настроена негативно, но влюбилась — и деваться стало некуда.

Тот первый раз случился, когда мне было 23. Ребенку тогда было 6, девушке — 26, и мне казалось, она уже взрослая, умная, состоявшаяся женщина. Мы разошлись не из-за ребенка — мне кажется, ребенок вообще редко бывает настоящей причиной расставания, — но я все равно ощутила, как тяжело вписаться в тандем одинокой матери и дочери. Они в симбиозе, и ты между ними пропихиваешься локтями.

***

Когда мы только съехались, было тяжело, особенно для Лизы: у них уже давно сложился понятный и сбалансированный порядок, и тут появляюсь я. Даша рассказывала, что после переезда в новую квартиру Лиза спросила: «А когда Аня съедет?» Она еще не до конца понимала, к чему всё идет.

Тот факт, что мама живет с женщиной, для Лизы не был чем-то непонятным: ее лучшая подружка — дочка двух женщин. Но в 9–10 лет ты не примеряешь этот опыт на себя.

Поначалу одним из главных конфликтов был сон. До меня Даша и Лиза спали вместе. Когда я пришла, Лизу переселили в отдельную комнату, и ей было совершенно непонятно, с какого рожна. Она вставала каждую ночь по нескольку раз, ревела, жаловалась на живот, на плохой сон, просто не могла заснуть. У меня очень чуткий сон, а Дашу отключало, как только она касалась подушки, — неважно, сколько раз вставала. Даша могла отрубиться в комнате Лизы, когда её успокаивала, и меня накрывала тревога. Я ревновала: если ты хочешь отучить ребенка, не должна там оставаться. Мне казалось, мое желание не уважают.

Это продолжалось полгода. В какой-то момент я начала сама ходить к Лизе, чтобы Даша не вставала и не засыпала там. Сначала Лиза вообще не принимала моего прихода, я даже не пыталась её укладывать, но потом отношения стали улучшаться. Я придумала игру: нарисовала на 30 дней трекер на холодильнике — если ты ночью осталась в кровати и не пошла нас будить, твой персонаж продвигается. Два месяца мы в это играли.

Даше было комфортно спать с дочкой, и она не понимала, чего я возмущаюсь. Она пыталась согласиться со мной, но внутреннее непонимание вылилось в то, что мы пошли в семейную терапию. Лизу тоже отправили к психологу — раз в месяц как чекап, потому что состав ее семьи изменился. Со временем стало лучше, но я не знаю, это заслуга терапии или Лиза просто смирилась. Время дало свое: мы все поняли, что в ближайшее время ничего не поменяется, надо привыкать. Только недавно появилось ощущение, что нас действительно трое и это никем не оспаривается.

В этих отношениях начали проявляться мои детские травмы и старые реакции. У меня тоже был отчим с семи лет, и я не могу сказать, что у нас были хорошие отношения: чаще он на меня кричал. Из-за желания следить за дисциплиной я чаще всего «плохой полицейский». Плюс подростковый возраст — Лиза орет на нас бесконечно. Я очень редко повышаю голос, а она может делать это каждый день. Я не знала, что это так плохо действует на психику: у нас в семье так не было — это отчим орал, а я сидела и делала вид, что ничего не происходит. Моя реакция на сильное чувство — сделать лицо кирпичом, чтобы на меня не напали. А Лиза нападает, это ее возрастная функция, я понимаю, но смириться сложно. Стараюсь не задеть ее и не показаться себе плохой, потому что если я проявлю агрессию — значит, я автоматически плохая.

Я испытываю огромную сложность с любовью к Лизе. Все психологи, у которых я была, говорят: иначе и не должно быть, это не мой ребенок. Но у меня есть желание, мысль, что она достойна материнской любви — она хороший ребенок, почему я этого не испытываю, почему мне так сложно? Я вижу в Лизе себя. Я не хотела бы, чтобы ко мне так относились, если бы я была на ее месте.

***

Сейчас у неё подростковый возраст. И я понимаю, что мой фокус на ней, но и её фокус тоже на себе, а не на «нас». У нее есть целый мир, о котором надо думать.

Она называет меня родителем, не мамой, я этого и не хочу. Приходят подружки, она говорит: «Вот родительская комната, родители уедут или приедут».

Иногда я ловлю себя на том, что хочу сказать «я люблю тебя», но она приходит домой и, например, разбрасывает всё грязное — и ты уже не можешь этого сказать. Но я всё равно стараюсь, чтобы ей было хорошо. К счастью, у нее нет ко мне негатива: была ревность, но сейчас это сошло на нет. Она подходит ко мне каждый день, говорит, что любит меня, я отвечаю тем же. И как-то психолог сказал мне: возможно, она сама не знает, что имеет в виду под «я люблю тебя». А я же мучаюсь: я говорю слово «люблю», но не знаю, что такое любить ребенка. Я знаю, что такое любить женщину, любить друга, но того, что должна испытывать к Лизе, я не испытываю.

Мы изначально старались, чтобы я выстраивала отдельные отношения с ней. Если возникает конфликт, мы с Дашей выступаем единым фронтом. Это иногда вызывает ощущение, что она одна, а нас двое, но, с другой стороны, у Лизы такая мощь. Я видела рилс: ты сказал ребенку «нет», ребенок ушел, а у тебя трясется рука, потому что ты собрал все внутренние силы.

Даша дала мне право голоса в вопросах воспитания Лизы, не каждая мать на это пойдет. Не всё было гладко, мы обсуждали, пытались прийти к консенсусу. Очень важно, какой у тебя партнер. Ты можешь сколько угодно стараться, но если партнер встает в позицию «это мои дети и ты не имеешь права ничего им говорить», отношения никуда не приведут.

Родительство плохо влияет на секс. Первые полгода мы практически весь ресурс тратили на выстраивание семьи — времени на партнерство не оставалось. А до того, как съехаться, мы встречались всего пару месяцев, и один просто дружили. Это была бомба замедленного действия. Через 9 месяцев совместной жизни мы впервые пошли к сексологу, потому что я поняла: мы родители, но партнерами бываем очень редко, и не устраивало это только меня. Я предполагаю, что в предыдущих отношениях с мужем Даша была в роли родителя, и возможно, не только для ребенка, поэтому её всё устраивало — она знает эту роль. Но мало того, что я в стрессе, потому что взяла на себя больше, чем могу, так еще и наша любовная жизнь сошла на нет. Плюс вначале мы были в слиянии, и там всё сошлось. Нам пора было проводить время отдельно, я этого не хотела, и Даша, кажется, тоже, но раздражение друг от друга стало расти. Вся сексуальная жизнь после тридцати строится на договоренности — даже спонтанность приходится планировать. Бывало, я думала: может, всё зря, всё ошибка, надо всё бросить, уехать в тайгу или уйти в монастырь. Хотя в монастырь нельзя, потому что там женщины.

Я провела много часов терапии, пытаясь понять, как вписаться. Сейчас, спустя почти полтора года, я понимаю, что взяла на себя слишком много. Я практически сразу выбрала роль родителя: материальные и эмоциональные потребности, контроль, с кем дружит, куда пошла. Но я не знаю, как иначе, как, живя на одной территории с женщиной и ребенком, жить отдельную жизнь.

Еще поначалу меня мучило, что у Даши никогда не было отношений с женщинами. А у меня пунктик: если женщина гетеросексуальная, да еще с ребенком, она, скорее всего, захочет вернуться в мир мужчин. Первые полгода я доставала её этим: «А вдруг тебе на самом деле нужны мужчины, нужен член?» Но со временем, с терапией, с жизнью, когда смотришь, как человек реагирует, — я очень эмоциональная, но стараюсь работать над собой, то видишь, что человек, который никогда глубоко не погружался в причинно-следственные связи, делает это, потому что меня любит. Уходить к кому-то было бы странно, но к этому я пришла не сразу.

***

Мы женимся в мае. Это было такое же совпадение, как история с Шульман. Я хотела сделать предложение уже на втором месяце знакомства — снова очень традиционно по-лесбийски, — но сдержалась. А потом возник страх: если я не предложу, этого никогда не случится, а если предложу — она скажет нет. Я год шутила про свадьбу, друзья шутили, Даша отшучивалась, потом сказала, что ей некомфортно, и я прекратила. А тут в Черногории появился законопроект, который сильно ухудшит жизнь эмигрантов, для нас это может означать переезд, потому что Даша работает в школе.

Все вокруг сходили с ума, а я внезапно ощутила чистейшее спокойствие и кристальную уверенность, что надо жениться. Чего еще ждать? Непонятно, что будет завтра. Заказала кольцо, через неделю собралась сделать предложение, хотела красиво, через месяц, на Новый год, но словила паническую атаку через два дня, пока кольцо лежало в ящике. Всё вышло некрасиво: перед сном я начала задыхаться, Даша сходила за водой, я достала кольцо и спросила: «Выйдешь за меня?» А через месяц Даша сделала мне ответное предложение.

Мне кажется, Лиза сначала не поняла, что мы собрались пожениться, хотя еще до помолвки они как-то с подружкой даже делали кольца и потом провели для нас церемонию. Сложно понять, для чего это было: игра для успокоения или просто по фану. Узнаю лет через десять, когда она придет со словами «вот мой психолог сказал». Сейчас она вроде бы воодушевлена. Психолог спрашивал, не переживает ли она из-за папы. Но мы сделали достаточно, чтобы она отделила папу от этого всего, — он никуда не делся.

Я начала вести блог, потому что не могла найти никого, кто не писается радугой от совместной жизни с чужим ребенком. Обычно это солнечные истории. Я верю, что такое бывает, но для этого надо, чтобы столько звезд сошлось. А я мучаюсь от сопротивления — и не только я, но и все мы. Даше нужно было проходить сепарацию с дочкой, их же всегда было двое, и мне приходилось напоминать, что нас теперь трое, что я тоже партнер, которого надо учитывать, и мне надо учитывать, что есть Лиза.

Подкаст появился так же, как блог: я поняла, что на русском языке никто не говорит о детях в таком контексте. Я знаю семьи, где пара зачала ребенка вместе, но это не то же самое. Знаю блогера-мужчину, который стал партнером женщины с ребенком, у нас очень похожие эмоции, прямо очень, но это тоже не то. В какой-то момент я чувствовала себя одна в медиапространстве, но когда начала говорить, поняла: во-первых, лесбиянок с детьми очень много. Я не могла поверить, что в России их так много. Мне писали люди в моем положении, писали матери, которые переживают за себя, за партнеров, за детей, потому что у кого-то всё вышло грустно, абьюзивно, больно, все разошлись, дети остались с травмами. Мне хотелось показать, что с этим можно работать, но это очень сложно, и в процессе может быть плохо всем. Если вы хотите, чтобы это работало, придется приложить огромные усилия — не такие, какие наши родители прикладывали к воспитанию детей и построению отношений отдельно от них.

Мне как-то знакомая сказала: «Я очень хочу поскорее внуков, потому что я не знаю, что делать с мужем. Я всю жизнь воспитывала детей, я просто жду следующей партии». Я не хочу так жить. Я хочу, чтобы отношения и с Дашей, и с Лизой были раздельны и развивались в своем темпе.