Будет достаточно, если меня не посадят и не убьют
Цзи — бывший активист из Екатеринбурга, который ищет в себя после закрытия Ресурсного центра
Понять свою идентичность мне поначалу помогло аниме, любовь к которому привила мне бывшая. Во многих тайтлах есть не только упоминания негетеросексуальности, но и трансгендерные люди. Был «Блудный сын» про транс-детей и много транс-персонажей в других аниме. Я видел их и улавливал что-то общее с ними.
Долгое время я использовал мужские местоимения только в своем близком кругу онлайн-общения. Я много общался на аниме-форумах, и там людям было все равно, кто сидит по ту сторону экрана: ставишь мужскую аватарку, имя, и все. К тому же мне нравилось аниме с большими роботами и драками, а не про романтику, а там общались в основном парни.
В 2013 году шум про запрет «ЛГБТ-пропаганды» прошел мимо меня, я не интересовался новостями и политикой. Обо всех законах и сложностях я узнал только когда пришел активизм. Это случилось в конце 2020 года.
Сначала я наткнулся на группу «Ресурсного центра для ЛГБТ» во «ВКонтакте» и какое-то время просто читал. Они анонсировали мероприятие для транс-людей перед Новым годом, что-то вроде посиделок. Я решил пойти. Большую часть времени я сидел, не отсвечивал, тихонько трясся в уголочке и пил чай.
Несмотря на стеснительность, я понял, что хочу общаться с этой тусовкой. Поэтому когда «Ресурсный» написал о поиске волонтеров, я откликнулся: это был прикольный вариант не только общаться, но и как-то помогать.
В основном волонтерство заключалось в том, чтобы встречать посетителей, показывать новичкам, что где: куда пойти за чаем, где туалет, что и где сейчас будет происходить. В другие разы я убирался после мероприятий. Проходило много мероприятий: кинопросмотры, встречи-посиделки, группы поддержки. Я приходил и как волонтер, и как участник. Узнавал людей, люди узнавали меня, и я для себя открывал какую-то информацию. Там я узнал о небинарных людях и понял, что мне больше всего подходит «гендерфлюид». Сейчас, например, чаще проявляется моя женская идентичность, потому что права женщин сильно ограничивают.
Больше всего мне запомнилась «Уральская неделя гордости». Это было мероприятие общегородского масштаба, мы выходили и делали что-то на публике. Тогда мое волонтерство в основном было онлайн: я читал все гомофобные группы, чтобы отследить, если они что-то собираются сделать на наших мероприятиях. Ну и рофлы ловил. Я знаю, что на многих людей плохо влияет такое количество негатива и оскорблений, но я наоборот лучше понимал: значит, мы делаем что-то важное.
Оффлайн я волонтерил на выставке-ярмарке работ местных художников. Моя роль была проверять у всех паспорта, чтобы к нам не попали несовершеннолетние. Когда туда пришли бравые казаки проверять, нет ли у нас детей, мы стали спорить. Они пытались мне доказать, что все мы должны разойтись по домам и рожать новых казаков. Но это было время, когда я мог позвать охрану, вызвать полицию, поэтому они много себе не позволяли.
***
В первый день войны я не открывал ничего с утра и не знал никаких новостей. У меня был период, когда я часто менял цвето волос, и в этот день по совпадению у меня на голове был желто-голубой сплит. Уже на работе я узнал, что война началась. Так что какое-то время я ходил с «протестной» прической, но потом стал бриться налысо.
Мне казалось в самом начале, что если выйти на улицу и сказать: «Что за херня творится?», то это всё закончится. Или когда Путин поймёт, что за три дня Киев не взяли, то он всё свернёт. Я ждал, когда это закончится, у меня в голове не укладывалось, что так может быть.
На работе не было негатива в мою сторону, но начались странные разговоры, причём от людей моего возраста, а не старшего. Мол: «Посмотрите на Зеленского, он же выглядит как наркоман!» Я говорил: «Боже мой, идёт война и он банально не спал!»
В близком окружении почти не было людей, которые бы поддержали войну — кроме мамы. Мы с ней стали постоянно спорить. Как-то раз она сказала: «я за мир, поэтому мы должны победить». Мы стали редко созваниваться и со временем перестали обсуждать напрямую, но время от времени тема проскальзывает. Я говорю ей о том, как эта война повлияла на Россию. Она видит ценники в магазинах, но у аудитории Первого канала не всегда срабатывает понимание причинно-следственных связей.
Пару раз я устраивал акции в Екатеринбурге — пусть не очень крупные и заметные. Выходил с небольшим антивоенным плакатом. Это был фото-пикет — я недолго стоял и меня не успели задержать, но друзья сделали фото и отправили в «Дождь», там собирали истории, что в России люди против. Развешивал зеленые ленточки, раскладыва бумажных белых голубей. Как-то ночью забрался в парк — не центральный, потому что там все в камерах — и целое дерево увесил голубями и бело-голубыми ленточками.
Я это делал, чтобы самому понимать, то я не сижу на жопе ровно, что я показываю людям, что они не одни, кто понимает, что творится херня.
Ну и, конечно, для меня очень серьёзно было то, что у меня были друзья в Украине. Моя подруга, с которой я познакомился еще в школе благодаря форумным онлайн-играм, перестала со мной общаться, потому что ей тяжело контактировать с людьми из России, когда Россия напала на Украину. Я это прекрасно понимаю, просто захожу в ее соцсети убедиться, что с ней все в порядке. Возможно, мы никогда больлше не напишем друг другу. А может, мы даже встретимся. Сложно загадывать.
***
С работы я, кстати, уволился через месяца полтора с начала войны, но по другой причине. Я стал сотрудником Ресурсного центра, пришел в медиа-команду: я вёл группы в Телеграме, ВКонтакте, модерировал комментарии, помогал записываться на мероприятия.
К концу 2022 года Ресурсный центр признали иноагентом, а запрет «ЛГБТ-пропаганды» ужесточили. Тогда выяснилось, что у нас, мягко говоря, не очень адекватный владелец помещения. Нас выгнали. Новое помещение мы уже искали, не позиционируя себя как именно ЛГБТ-организацию. Но мы ещё продолжали деятельность.
В 2023 году перед запретом транс-перехода всем было очень-очень тревожно, сообщество кипело. Я помню, сколько было запросов на помощь для комиссии, чтобы быстрее пройти и успеть сменить документы. Как мы искали любую возможность на запись на комиссии, на операции, где можно быстро сделать.
Сообществу требовалось много поддержки, в том числе от меня — отвечать в личных сообщениях, давать информацию о группах поддержки, о горячих линиях, давать возможность выговориться. Я старался как можно больше помогать сообществу, чтобы не было времени самому переживать: мне проще было пережить это, когда все уже случилось.
Примерно тогда я начал вести мастер-классы по кардмейкингу: мы с участниками делали открытки с поддерживающими словами для тех, кому тяжело, и само состояние, когда ты перебираешь кучу красивых бумажек, стикеров, располагаешь их, наклеиваешь, было медитативным и тоже помогало заземлиться.
***
Потом стало еще хуже: «Международное общественное движение ЛГБТ» признали экстремистским и работать публично мы не могли. Какое-то время мы продолжали работать подпольно, и мои задачи сократились: мы больше не вели соцсети, я занимался верификацией участников. Для меня это стало ударом: то, что я делал, как я помогал другим людям, исчезло.
Было тяжело и то, что активисты стали разъезжаться под угрозой уголовных дел. Как будто все это время сообщество пыталось не рассыпаться и не потерять связь друг с другом, как это было сохранить? Это было травматично, я обратился к врачу и начал принимать антидепрессанты.
После того как «Ресурсный» прекратил деятельность, было очень сложно найти себе применение. У меня не сказать чтобы прямо большой опыт, Instagram или YouTube я не вел. А то, что я делал, теперь стало нельзя показывать на собеседованиях, поэтому незаконно, да и нечего больше показывать.
В принципе для квир-персоны найти работу очень сложно, особенно для тех, кто как я выглядят гендерно-некомфорно. В «приличные» какие-то места уже не устроишься, мест нет. Вначале я работал в «Котокафе», у меня кошка оттуда, я какое-то время у них волонтерил, а потом устроился. Но у благотворительных штук заработка практически нет.
Помимо того, что я не выгляжу как «цивильная девочка», у меня есть особенности здоровья, из-за которых я не могу носить какие-то вещи, которые могут входить в дресс-код. Например, мне нельзя носить туфли на каблуках, нельзя синтетику, а льняные костюмы стоят недешево. Кроме того, я не могу заниматься тяжелой физической работой. Итого в джинсах и футболке я смог устроиться продавцом в магазине, где всем все равно, как ты выглядишь, когда сидишь на кассе.
В этом феврале я шел на работу, поскользнулся, порвал себе связки и сломал четыре кости. Но так как я работал неофициально, больничного у меня нет и я сижу без денег.
Сейчас я делаю мерч для людей, которые против войны, такой, чтобы его считали только те, кто «в теме». Значки, броши, аксессуары небольшие, по которым можно считать «своего». Серьги, подвески. Чтобы в вещах, которыми мы пользуемся, в каких-то знаках, цветах, символах мы продолжали помнить, кто мы есть.
На них нет никаких конкретных слов, которые могли бы спровоцировать правоохранителей. Есть значки, на которых с одной стороны просто какая-то интересная штука, а если перевернуть — твои местоимения.
Я делаю их из вторичной ткани, потому что мне важно, чтобы это не шло на выброс, расшиваю нитками, бисером, пуговицами, бижутерией. Потом я их фотографирую, что в наличии, и публикую в закрытые чатики, в свой небольшой канал, куда пускаю только проверенных людей.
Сейчас хочу начать делать небольшие поясные сумочки, в которых можно носить телефон.
***
Я постоянно слежу за новостями и вижу, как репрессии расширяются, как штрафуют за совершенно неочевидные штуки. Внутренне я готов к тому, что понадобится уехать. Другое дело, что я не хочу. Но я не готов быть мученником.
Пока нет какой-то определенной точки, после которой я пойму, что надо уезжать. Но я боюсь, что как непубличный активист, я уеду только когда все совсем плохо будет в стране. То есть настолько плохо, что откатить назад будет очень сложно. Я думаю, что если уеду, то уеду насовсем.
Многие активисты уже уехали и я без лишнего повода не связываюсь с ними, потому что это может быть небезопасно и для них, и для меня. Мне достаточно знать, что с ними все хорошо.
Я верю, что война закончится и Путин уйдет, потому что как дожить до ста пятидесяти, люди еще не придумали. Но я бы не рассчитывал на то, что восстановление будет быстрым. Как в отношениях с Украиной, так и в отношениях внутри общества.
Если в это время я буду еще в России, я бы хотел вернуться к публичному активизму. Если это будет безопасно. То есть это никогда не будет абсолютно безопасно, но в плане того, что скорее всего не посадят и не убьют в подворотне — этого мне уже будет достаточно, чтобы выступать публично. Если все ограничится только штрафом, то окей.